В этом городе в ноябре, каждый, кто не впадает в отчаяние, пария. Каждый, просыпается под тихий звон натянутых, как струна нервов. К обеду звон становится набатом и тяжело раскатывается в чугунной голове, на любую попытку мира коммуницировать с тобой. Гулко и протяжно — не-на-ви-жу. Не тро-гай-те мен-ня.
В транспорте тычки в спину и бока становятся особенно резкими. Так жалят осы — просто потому, что угроза им кажется. Задержись на миллисекунду, на входе и тут же в спину летит если не тычок, то вздох. Или такой острый, раздражённый цок, что лучше бы тумак в спину.
Вот бабушка. Она откинула с головы, кокетливо отороченный уже изрядно побитым мехом, капюшон. Фасон её тёмно-синей парки вышел из моды лет двадцать назад. И снова вошёл и снова вышел. Если нет денег на новую одёжу, замечательно выходит быть модной. Примерно раз в десять лет.
Пластиковый, чёрный, потёртый ободок, с местами выпавшими стразами на голове этой дамы, удивительно гармонирует с её выражением лица. На нём ещё читается былая красота. И желание во что бы ни стало, биться за лучшее, коронное место.
Вдалеке загрохотал состав. Бабушка поджала губы. Перрон метро через минуту станет полем её личной битвы. Раздутая сумка-тележка, это сейчас её личная осадная машина, её таран. Бабушка идёт на приступ сидячих мест в вагоне. Бабушка страшна в своей решимости сесть. Она выйдет буквально на следующей станции. Оставив за собой поверженных, в бывших белых, а теперь перееханных грязными колёсами тележки кроссовках, нахалок и наглецов.
Вот представительного вида и средних лет мужчина. Опрятный, одетый в офисном стиле и с брендовым рюкзаком.
Мужчина едет в автобусе и смотрит в окно. Оно настолько густо заляпано грязью из-под колёс машин, что остановки не угадываются совсем. За это мужчина негромко и монотонно костерит все службы города, губернатора и президента лично.
Мужчине, конечно, стараясь не подавать вида, внимательно и одобряюще внимает добрая часть автобуса. Мужчина рубит правду-матку. Он знает, кто и в чём виноват в этом городе.
Через пару остановок заходят контролёры. Мужчина напрягается затылком, садится очень ровно и ждёт. Так и есть — проезд у него не оплачен. Мужчина теряет вальяжность и безобразно лается с пожилой женщиной контролёром, доказывая ей, что отсутствие оплаты наличными, нарушает его конституционные права. И вообще, он против пластиковых карт и цифрового государства. Он гражданин СССР, а страна Россия не его правопреемник. И он не будет поддерживать этот всемирный сионистский заговор своим трудовым рублём.
Контролёр смотрит на него с жалостью, как на больного ребёнка и просит выйти из автобуса. Выходить мужчина не хочет. В тёплом автобусе бороться с заговорами уютнее, чем брести по щиколотку в грязной жиже, по обочине дороги. Особенно когда за уют не надо платить. Контролёр настаивает, мужчина орёт, автобус стоит. Пассажиры ненавидят всех, потому что уже опаздывают.
Честно говоря, и бабушка, и мужик, смешные. Такие гротескные, такие нелепые. Но в ноябре в этом городе запрещено улыбаться. Этот закон не писан на бумаге, он имплантируется в ДНК каждого, кто провёл здесь в ноябре больше суток.
А я сижу в автобусе, бесстыдно, ослепительно счастливая, смотрю на мужика и радуюсь, что у меня к этому пожизненный иммунитет. Потому что есть и второй закон: если не обращать внимания на хмурые лица и погоду, и прожить всю зиму в этом городе счастливым — это останется навсегда. Просто не обращать внимания. Это так просто. Игра началась.