Черные, массивные железные ворота чуть выше станции метро «Чеховская» – вход в мирок пушкинских переулков. Главное – свернуть вовремя. Туристы этими воротами редко пользуются.
Текст: Павел Васильев, фото: Александр Бурый
Туристический путь – прежде всего бульвары, улицы, скверы. Их здесь в избытке, один Пушкинский сквер чего стоит. Взял стаканчик кофе, присел на лавочку и крути себе головой, вспоминай, сравнивай.
Собственно, на такую раздумчивую лирическую прогулку с женой я и рассчитывал. Когда больше сидишь, чем ходишь.
Тут вам и Пушкин, тут и Твардовский, Рахманинов, Высоцкий неподалеку. Чем не компания?
Или вот Ленком на Малой Дмитровке… Сорок лет назад. Чудом добыли два билета. Как называлась эта рок-опера? Ммм… «Юнона и Авось», вот как! И нежданное разочарование… Что-то не то. Не греет. Нет, не наше.
Или всегда праздничное ощущение от похода в кино. Сюда, в кинотеатр «Россия»!
А волнение всякий раз от приближающегося летом Московского кинофестиваля? Окошечко в иной мир. Будто лично касалось…
А первый гонорар, который выдали здесь в «Московских новостях» на невиданную прежде электронную карту? Все равно встал в очередь в привычное окошечко и получил его из рук в руки.
А школа журналистики «Известий»? Пять лет отработал. Самые лучшие дети были из числа приезжих, не москвичи… Они искренне полагали, что цель журналистики – делать добро. Удалось ли им это дело?
А открытие первого Макдоналдса? А толпы в него? А пожар в знаменитом Доме актера?
«Академкнига», переехавшая сюда от Юрия Долгорукого. Некоторые книжки, там купленные, до сих пор так и не прочитал. И уж, наверное, не прочитаю.
А встречи, расставания и опять встречи у Пушкина? Сколько их было… Как там у Окуджавы?
А все-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеичем
Поужинать в «Яр» заскочить хоть на четверть часа…
Поужинать нельзя, а посидеть рядом все-таки можно.
* * *
Или так. Другой вариант. Детектив старинный на свежем воздухе.
Спустимся, думаю, на Страстной, самый широкий, кстати сказать, из московских бульваров, постоим у 9-го дома. Ведь это из него вывели под арест известного московского франта и гордеца Александра Васильевича Сухово-Кобылина. Это здесь собралась пестрая толпа обывателей и кричала «Здесь живет убийца!» в ноябре 1850 года.
Обвинение – убийство любовницы, содержанки, француженки Луизы Симон-Деманш.
«Для всякого, кто имел понятие о необузданной натуре Кобылина, не представляется в этом ничего несбыточного» – так писал один из современников.
Ему вторил другой: «Вся Москва, а за ней и Петербург, повторяли рассказ, которому все легко верили. Рассказывали в подробностях сцену, как Сухово-Кобылин приехал к себе вместе с г-жою Нарышкиной, француженка ворвалась к нему или уже ждала его и сделала скандальную сцену. Он схватил шандал и ударил ее в висок, отчего она тут же умерла».
Да… Общественное мнение сразу выступило против игрока, богача, превосходного фехтовальщика, человека крутого нрава, каким был дворянин Кобылин, позже – прославленный драматург…
Ишь ведь… «Завел с француженкою шашни…».
Местных ему мало, собственных крепостных девок…
Ну как не поговорить на столь волнующую тему? Тем более как раз в ноябре? Да, дом, конечно, перестроен, но перестроен мастерски, дом сохранил прежние черты…
Но жена интереса не проявляет. Видимо, разгадка дела Кобылина ей была хорошо известна.
Жена обратила внимание на погоду, на сыроватые лавочки, на людей, которых кругом в изобилии. Заметила, что на бульварах мы бываем часто…
И – нет ли иного, более укромного пути до Трубной? Пути не для всех?
Идти теплее, чем сидеть и мерзнуть, уточнила жена.
И мы пошли до Трубной укромным путем, кивнув на прощание Александру Сергеевичу.
* * *
За воротами сразу – цепочка проходных дворов, арок, хорошо известных завсегдатаям. Но время завсегдатаев еще не пришло, а потому многочисленные местные питейные заведения в подвальчиках и полуподвальчиках пока пустуют.
Мы здесь в полном одиночестве.
Вот и Козицкий переулок, в нем наконец-то завершили очередное благоустройство, а вот чуть дальше и дом, в котором жил и тоже наделал немало шума иной русский писатель – Александр Исаевич Солженицын. Мемориальная доска указывает, что жил он здесь и в 70-е, до высылки из страны, и в 90-е, когда под рукоплескания общественности был приглашен обратно…
Мемориальный музей-квартира… Часы посещений. По соседству массажный салон, где сегодня скидки.
Еще одна арочка, еще одни ворота попроще и – напротив нас симпатичный домик, где жену отчего-то привлекает скромная вывеска – «Союз женщин России». Есть ли где-то «Союз мужчин России»? – интересуется жена.
Дом в Глинищевском переулке знаменит встречей польского поэта Мицкевича и Пушкина. Об этом факте сообщает барельеф, поэты на нем вполне узнаваемы. Пушкин любил останавливаться в этом домике. Тут после войны 1812 года была гостиница со скромным названием «Англия». От Тверской – два шага, удобно.
А о том, что мы все же находимся в современном жилом массиве XXI века и живут здесь не только поэты и писатели, докладывает нам оборудованная со знанием дела собачья площадка.
Самый знаменитый дом переулка высится на противоположной стороне. Именно высится. Дом – образчик сталинской архитектуры и выстроен в 1938 году, в народе его так и прозвали «Дом МХАТа». Десяток мемориальных досок на фасаде… А имена? Книппер-Чехова, Немирович-Данченко, Марецкая, Топорков, Москвин, Штраух…
Пуст переулок. Тихо. Безлюдно. Грустновато. Медленно спускаемся по переулку влево, к Большой Дмитровке.
Былое нельзя воротить и печалиться не о чем.
У каждой эпохи свои подрастают леса…
На углу кабинет стоматологии. Название примечательное. Творческое. Наверняка пропитанное духом здешних мест. Сказать вам? Вы не поверите… «Коренной житель»! А?!
* * *
На Большой Дмитровке мы задерживаемся совсем ненадолго. Вон, слева, чуть выше, Петровский переулок, соответствующий настроению. Лишь у афиши знаменитого театра оперы и балета наблюдательная жена удивляется: «Странно… премьера... «Робинзон»… Если это по Дефо, то кто же главному герою подпевать будет?»
Но я из принципа не соглашаюсь: «А Пятница? Ты недооцениваешь Пятницу! Наверняка появится во втором действии! И споет. Еще как споет! А дикари? Что, они спеть не смогут? И попугай у Дефо, кажется, был… А точнее – у Робинзона Крузо!»
А вот в Петровском в стиле славянского терема краснеет знаменитое театральное здание. Жив-здоров и отлично выглядит бывший Театр Корша, а нынче модный Театр наций… Некогда филиал МХАТа.
На скамеечке у театра девушка щебечет в мобильный телефон. Артистка? «Неее… Модную и современную мне не надо. Я ищу квартиру атмосферную. Атмосферную, вы понимаете, что это значит?»
Правее, в бывшей усадьбе Трубецких, расположилось ныне Военно-историческое общество. Приусадебный пятачок убран по-военному. Выметенные дорожки. Черные автомобили. Памятник фронтовой собачке у входа… С породой затрудняюсь сказать…
Победы свои мы ковали не зря и вынашивали,
Мы все обрели: и надежную пристань, и свет…
По соседству свежеотреставрированный особняк Терентьевых. Краска поблескивает на осеннем солнце. Не нынешний ли владелец приписал к фамилии Терентьевых пониже и фамилию Орловых? А может, отпрыск?
Слева доходный дом Бахрушина… Здесь жил, но счастья не нажил Сергей Есенин.
В знаменитом «Романе без вранья» Анатолий Мариенгоф приводит любопытный эпизод из зимней жизни в Петровском, а тогда Богословском переулке.
«Спали мы с Есениным вдвоем на одной кровати. Наваливали на себя гору одеял и шуб. По четным дням я, по нечетным Есенин первым корчился на ледяной простыне, согревая ее дыханием и теплотой тела.
Одна поэтесса просила Есенина помочь устроиться ей на службу. У нее были розовые щеки, круглые бедра и пышные плечи.
Есенин предложил поэтессе жалованье советской машинистки, с тем чтобы она приходила к нам в час ночи, раздевалась, ложилась под одеяло и, согрев постель («пятнадцатиминутная работа!»), вылезала из нее, облекалась в свои одежды и уходила домой.
Дал слово, что во время всей церемонии будем сидеть к ней спинами и носами, уткнувшись в свои рукописи.
Три дня, в точности соблюдая условия, мы ложились в теплую постель.
На четвертый день поэтесса ушла от нас, заявив, что не намерена дольше продолжать своей службы. Когда она говорила, голос ее прерывался, захлебывался от возмущения, а гнев расширил зрачки до такой степени, что глаза из небесно-голубых стали черными, как пуговицы лаковых на ботинках.
Мы недоумевали:
– В чем дело? Наши спины и наши носы свято блюли условия…
– Именно!.. Но я не нанималась греть простыни у святых…
– А!..
Но было уже поздно: перед моим лбом так громыхнула входная дверь, что все шесть винтов английского замка вылезли из своих нор».
* * *
Выходим на Петровку, где почему-то всегда веселее, чем на пересеченной ранее Дмитровке.
Вот чудеса… Теперь и при монастыре кафе имеется, выпечка, кофе, девушка за стойкой, своды на потолке, свечами пахнет. Так и тянет перекреститься на красный угол. Выпечка, кстати, местная, монастырская, хвалят…
Жена пить тут кофе категорически отказалась. Ну вот…
Зато чуть ниже – знакомое белое здание. Когда-то в нем располагалось могучее общественно-политическое издание «Советский патриот».
Как не вспомнить эту газету! Всегда добрым словом приветствовала она архивистов-сыщиков. А иногда и скромным гонораром. А мы уж, тогда работники архива, старались найти для публикации в закромах хранилищ интересные факты и фактики прежней столичной жизни. На углу Петровки и Крапивенского переулка располагалась редакция, которая нынче тоже… сдана в архив.
В Крапивенский переулок мы и сворачиваем. Он узок и короток. И тоже идет сверху вниз.
Мы как зигзаги из переулков пишем, вы заметили? Козицкий – Глинищевский – Петровский – Крапивенский…
Крапивенский переулок – кратчайший путь от Петровки к Трубной площади.
Знаменит он бывшим здесь когда-то Константинопольским патриаршим подворьем. Домики подворья из красного кирпича, узорчатые как кусочки торта вполне себе сохранились. И беленькая, аккуратная церковь Сергия Радонежского превосходно стоит по соседству. Вот только заплесневел малость «торт» с нашей, внутренней стороны, он требует обновления. Если с бульвара он пригож и красив, то изнутри ощущается дух заброшенной коммуналки.
Вот мы и на бульваре Петровском. Метров сорок всего, и опять ныряем в арку, в прежде издательский двор «Высшей школы», а нынче – за кулисы бульварной жизни. Впрочем, тут уже стоят столики, бегают официанты и редкие посетители меланхолично поглядывают в меню.
Под заказанный кофе как не вспомнить, находясь во дворе издательском, что из нашего исторического факультета вышло немало книжников – редакторов, писателей, ученых, журналистов, архивных мужей, методистов…
Издательства «Молодая гвардия», «Квадрига», «Вече», «Просвещение» – всюду служили мои сокурсники и продолжают служить. Более тридцати лет нашего общения на книжной ниве… Сколько перечеркнутых слов… Сколько споров… Сколько полученных гонораров... Сколько надежд…
Андрей Петров, Алексей Карпов, Иван Тихонюк, Сергей Дмитриев, Сергей Перевезенцев, Игорь Черников, Юрий Лубченков, Алексей Тимофеев, Виктор Артемов…
Сколько хороших книжек написано. А сколько – не очень хороших. Отредактировано сколько, а сколько выпущено в свет…
А все-таки жаль – иногда над победами нашими
Встают пьедесталы, которые выше побед…
Как не помянуть ушедшего в феврале 2021 года Андрея Витальевича Петрова, нашего старого друга? Заказываем по стопке холодной водки.
* * *
И пока мы так немножко грустим, здесь, за столиком под аркой, жена принимает неожиданное решение.
По ее словам, один бульвар мы все же должны пройти.
И этот бульвар – Рождественский.
Самый крутой из московских, к слову сказать.
«Мы на нем давно не были… Разве вот в прошлом ноябре… А там и до трамвая недалеко. В метро как-то не хочется. А тебе?» – спрашивает жена.
Ах, Трубная площадь, Трубная площадь… до свиданья, красавица.
Мы огибаем ее с правой стороны. Мы начинаем подъем. Появились лавочки, где можно передохнуть. Раньше их не было. Это хорошо.
И никуда не делся ресторанчик на бульваре о трех этажах, который оттяпал у города кусок красоты. А вот это плохо.
Справа монастырская стена. И застывший ряд машин – в горку. Пробка? Ни в коем случае. Водителей в машинах нет. Это такая самостийная парковка на горе. В правом ряду. На всем изгибе бульвара.
На Рождественском бульваре нет общественного транспорта. Трамвай в старые времена ходил. Но ходил с большими проблемами и был вскоре снят. Троллейбус сюда не пустили, нет и автобусов. Только пешее движение!
И все-таки, прислушайтесь к доброму совету, идти по нему лучше сверху вниз, от Сретенки до Трубной. Нас обегают стайки спортсменов, вот для них такая зарядочка в самый раз.
Венчает бульвар традиционная гостиница Стасова, выстроенная по приказу императора Павла. Павел требовал, чтобы на бульварах было по две гостиницы, одна в его начале, другая в конце. До нашего времени уцелело четыре – на Петровском, Рождественском, Чистопрудном и Покровском бульварах. В этих домиках царствует теперь общепит.
Ну вот мы и на вершине. Возраст дает себя знать… Где тут свободная лавочка для людей с жизненным опытом? Подвиньтесь, граждане!
Тревожно глядит на нас (или не на нас вовсе) молодая Надежда Крупская. Уходит влево Сретенка, вправо Лубянка, вьется на юг Бульварное кольцо…
Не такой уж и малый путь мы проделали. Не говоря уж о суворовском штурме местной высотки…
От Тверской до Сретенки.
От Пушкина до Крупской.
Здесь, на Сретенке, совсем иная Москва.
Булат Окуджава остался где-то внизу, он отстал от нас на иных бульварах.
И все же… Слышишь? Нет, ты слышишь? Доносится до меня:
Былое нельзя воротить... Выхожу я на улицу.
И вдруг замечаю: у самых Арбатских ворот
Извозчик стоит, Александр Сергеич прогуливается...
Ах, нынче, наверное, что-нибудь произойдет.