По лестнице загрохотало. Отзвуки долетали в каждый уголок фойе сельского детского сада, отражались от крашеных стен и встречались снова. Звук рождал ощущение, что в старшую группу детского сада сейчас зайдет рыцарь тевтонского ордена.
— Ну сколько можно! Опять! Меня уволят! У меня испытательный срок! Уволят! — вместо рыцаря на второй этаж влетела истеричная молодая женщина. Очень молодая. Должно быть, сразу после школы родила...— Что опять случилось?! — накинулась она одновременно на воспитателя и выведенного из группы ребенка.
— У Паши температура. Тридцать восемь и семь.
— А у меня работа! У меня испытательный срок! Меня снова уволят! Снова!!! Неужели нельзя, чтоб он побыл здесь?!— молодая мать орала всё громче.
Ее сын присел на скамеечку и смотрел на маму со смесью ужаса и удивления.
— Анастасия Михайловна, мы не можем оставить его в группе. Ему плохо, ему нужно к врачу. — Воспитательница уговаривала девчонку-мать как пятилетку, которая отказывается есть манную кашу.
— На что мы будем жить... — девушка перестала кричать, но в голосе появилась та интонация, которая предшествует слезам.
— На один день попросите отгул, давайте я позвоню... Вы же у Пронькина, да? — Анастасия Михайловна лет двадцати четырех от роду кивает. — Я позвоню ему, объясню. Вы сейчас идите в амбулаторию, я Виктории Степановне в амбулаторию тоже позвоню. Идите. Помогите Паше одеться и ступайте. Мне в группу надо.
— А что делать...— девушка растеряна.
— Вы сейчас сходите к доктору, а я всем позвоню и предупрежу. И вам тоже потом позвоню. Ну, Пашенька, вставай, давай, дружок, надо одеться.
Мать начинает натягивать на Пашу теплые штаны и куртку. Он немного ватный, но почему-то довольный. Анастасия сначала дергает и его, и рукава со штанинами, но постепенно движения становятся плавнее и шапку она надевает аккуратно и ласково. Потом берет сына на руки и идёт с ним вниз по лестнице. Цок...Цок...Цок — ритмично и музыкально звякают каблуки.
— Вика, алё! Там сейчас к тебе Настя Лягина с Пашей придет, уже из сада вышли. Ты их прими побыстрей. У него тридцать девять. Да понимаю я. Но постарайся. Настёна не в себе. Пронькин уволить обещал, если на больничный уйдет. Ага. Сейчас ему звонить буду. Ну хорошо. Договорились.
— Алё! Виктор Николаевич! Да, это я. Приятно, что узнали. Я по поводу Анастасии Михайловны. Я понимаю. Но дети растут. Вы и сами были болезненным ребенком, уж я-то помню... Два дня можно ей дать? Два. Потом выходные будут. Я понимаю, что сменный график. В выходные я смогу посидеть с ее ребенком. Два дня ей надо.
Договорились?
— Анастасия Михайловна, здравствуйте! Как ваши дела? Лечитесь? Хорошо. Пронькину звонили? На два дня отпустил? Вот и хорошо. А в субботу-воскресенье я с Пашей посижу. Да какие деньги, Настя! Брось... А в понедельник решим. Не переживай, переживём...
Конечно, переживут. Всё устроится. Только внутри этой Анастасии Михайловны что-то теплое и мягкое покроется коркой, как болячка на коленке, и будет потихоньку при каждом ударе сердца царапать его. Совсем незаметно, совсем.
Однажды подросший сын скажет ей, что помнит, как воспитательница приходила к ним жить на выходные и в глаза Анастасии Михайловны набежит слеза. Но это всё потом. А пока надо лечить ребенка и не вылететь с работы.