***

***

конечно éй было двадцать лет,

или примерно так, она, прямо скажем, не слишком была красива.

она носила сумку совсем не в цвет

и очень смешно из-под пенки глотала пиво.

она натирала лодочкой до крови,

сидела под липой и клеила пластырь, морщась,

какое там думать о всякой большой любви,

когда под дождем бежать в метро через площадь.

она не умела рубашку отгладить так,

чтоб не было видно белесых косых полосок.

а я упрекал ее, ворчал, отнимал утюг, как дурак,

и тихо сжимался под взглядом ее невзрослым.

ей было... какая разница, сколько лет,

когда в мой нечетный, но все-таки день рожденья,

она принесла огромный седой букет,

сама, говорит, рвала и сушила всё воскресенье.

и целую ночь она пела то плач, то стих,

и я, успевая на струнах лишь пять аккордов,

как будто до этого вовсе не слышал их,

как будто не я диктовал между снов и болезненных разговоров.

она засыпала на краюшке у окна,

а утром, застыв в просвете меж днём и ночью,

всегда уходила в толпу, и всегда одна,

ни разу меня не позвав с собой, между прочим.

а я обижался, и мучался, злился сам,

за эти ее простые слова, как дети.

в моем сердце сотня серьезных ран,

в ее сердце сотня серьезных ран -

а она улыбается, дура, всему на свете.

когда она вдруг совсем не пришла назад,

(а это был август, и спать одному не хотелось)

я вовсе не думал, что в чем-то был виноват,

я сам собирался на поезд и чистил термос.

и только спустя десять месяцев, сто ночей,

идя домой под метелью, сухой и хлесткой,

я вдруг встал как вкопанный у дверей -

таких же железных, погнутых, глухих дверей,

к которым я так и не сделал ей ключ у метро в киоске.