Самая большая страна уже почти как два года ведет большую войну. Самую большую с момента окончания Второй мировой войны. В мой маленький город уже пришло гробов больше, чем со всех других войн, что вела моя страна в последние 2/3 века.
В городских пабликах обычно пишут “куплю/продам/сдам”, яжматери простынями текста жалуются на детский сад, поликлинику или школу, а водители — на ямы на дорогах, успевая делиться информацией о засадах ГИБДД. Там, где порой пишут “блондинка из 123 автобуса, понравились твои глаза, отзовись в комментах, там, где местный кабак рекламирует запись на новогодний корпоратив, там же стабильно через сутки появляется некролог об очередном погибшем земляке на войне. Фото парня/мужчины в потертом камуфляже с удалым взглядом на снимке, и подпись “помним любим, скорбим”.
Взгляд ненадолго выхватывает это сообщение — и уже через миг пост о погибшем теряется в потоке мемов и рилсов. Казалось бы, информационный век — любое событие мигом доносится до каждого. Любой, у кого есть смартфон — ходячая телестудия, что может начать трансляцию в прямом эфире на весь белый свет.
И в этом мире, где есть доступ к любой информации, наша страна ведет большую войну.
Ведет ее уже долго, но эта самая война никак не отразилась в нашей культуре. Ее нет ни в лирике, ни в прозе, ни в кино, ни в театре. Ни одной военной песни нет в ротации по радио. Попсовый кич от Шамана еще более далек от лирического осмысления войны, чем «песнь военных лет» похрюкай от Мейби Бейби. Нового «жди меня» или «Василия Теркина» не придумали.
Кто-то может сказать, мол, богэма и эстрада, вся творческая тусовка сплошь антивоенная, но все, кто был против, вроде как уехали. Точно так же не смогли создать никакой стоящей антивоенной лирики. А вся антивоенная публицистика скатилась к проблемам выбора того или иного феминитива и обсуждению сложностей жизни эмигранта. Тускло, плоско и замкнуто. Зияющие н-и-ч-е-г-о!
Кто-то скажет, что есть целая прослойка СВО-активистов, тех, кто гуманитарку собирает, кто подписан на множество военкоров в телеге, кто каждое утро начинает с просмотра очередного видео с фронта. Благо, обе стороны пилят разнообразный шок-контент, постоянно увеличивая градус запечатленной жести. И в ней не мало людей: кто-то на фронте, у кого-то там муж, сын и брат. Да, в этой прослойке есть и группа “Зверобой” со своими “едут едут бэтээры” и Аким Апачев с “Лето и арбалеты”.
Но это всего лишь субкультура со своим сленгом и своими проблемами. Такая же субкультура, как АУЕ-сообщество. Сидит сейчас не мало (примерно столько же, сколько воюет; иногда эти множества удивительным образом пересекаются). Кого-то на воле ждет мать, жена, дети. Возможно, многих трогает лирика о том, как журавли летят над нашей зоной или о том, что розы вянут на газоне, а пацаны на красной зоне.
Но это все для весьма узкой ниши. Даже гражданский активизм и военная волонтерщина — такая же субкультурщина. На каждую бабушку, вечерами плетущую маскировочные сети, найдется две других зоошизойдных, которые по подвалам спасают котят или будут реанимировать сбитую на шоссе дворнягу. Одна тратит крохотную пенсию на консервы для солдат, две других — на консервы для собак. А все эти трое для прохожего со стороны — просто сумасшедшие старухи, которые только отнимают время на кассе: скорее бы уже пробить пивас — и домой с работы. Там, кстати, новый сезон “Реальных пацанов” начался — под пивас отлично заходит. Бабки, посторонитесь, какие, бля, консервы, для кого, что пенсию некуда девать что ли?
Колян, кстати, в одной серии, перед самыми титрами, посвятил пару минут экранного времени Z-сообществу, военному госпиталю и ветеранам. Правда, реальный пацан, как и остальные из его свиты, на фронте не отметился, добровольцем не ушел. Не пошли туда и многочисленные зрители, для многих из которых образ Николая Наумова стал шаблоном социальной стратегии. Ну что на фронте забыл пацан, который по жизни двигается к успеху и большим деньгам?
Простите, в гробу бабки не нужны, в гробу карманов нету, да и двести касиков не такие уж большие деньги. Если пацан и вправду реальный, он тут может поднять гораздо больше. Для таких война — это информационный шум где-то на краю сознания, на нее не отвлекаются: надо мутки мутить, лавеху поднимать.
Проблема бездомных котят, конечно, важная, как и проблема прав заключенных в наших колониях. Но сильно ли эти вопросы актуальны для большинства из нас? Кошку жалко, жалко людей, варящихся в тюремном беспределе. Можно жалеть еще много кого, но тут у нас, мать вашу, ВОЙНА!
Такая, которая делит жизнь миллионов на до и после. И наша культура никак не пытается на общедоступном языке эту проблему осмыслить, объяснить и донести до массового обывателя.
Верить, что среди 150-миллионного русского народа нет ни одного талантливого творца что с военной, что с антивоенной позицией, невозможно. Чисто исходя из математической случайности, должен был появиться наш новый Симонов и Твардовский, но нет, прислушавшись к массовому бессознательному, не услышишь оттуда “Ты помнишь, Алеша, дороги смоленщины”. Оттуда утробным рыком будет “За деньги да! За деньги да!”
Никто не ставит задачи понять, как мы дошли до жизни, когда о ядерном апокалипсисе говорят не городские сумасшедшие, а солидные дяди с экранов телевизоров, и что нам с этим делать? Никто даже не пытается. Вот это страшно — невероятное чувство прострации и выученной беспомощности целой нации. Кто-то знает, чем все это кончится и что нас ждет в январе 2024-го, а в марте?
Ведь с миллионами откровенных болванчиков, неспособных к саморефлексии, можно делать все что угодно. Люди не видят дальше своего носа и ни о чем, кроме сиюминутных бытовых удобств, не думают. Это и порождает спрос на какие угодно культурные произведения, кроме как о том, что по-настоящему важно.
Страшно думать, не хочется, вот и нет общенациональной военной лирики, не хочется включать мозги, боязно, а то еще взрослеть придется. А кому это надо — взрослеть? Люди могут быть сколь угодно внешне зрелыми и материально состоявшимися, но ментально в большинстве своем они как беспомощные детсадовцы.
Сидят на горшке, над кучей собственного дерьма и ждут добрую тетю, чтобы жопу вытерла и горшок помыла. Если и дальше сидеть над пахнущей и остывающей кучей, то можно дождаться не самого лучшего исхода.
Можете скринить, чтобы посмотреть, как этот текст состарится через год. Если мы всей страной не повзрослеем, не сформируем запросы исходя из проблем и задач, стоящих перед нами, то, господа, вполне вероятно, вы обнаружите себя в весьма интересной позе. Если, конечно, еще будете живы.