Из воспоминаний Елены Павловны Фадеевой
Я ездила иногда к графине Анне Родионовне (Чернышовой) в Киев и Чечерск, с моей бабушкой (Еленой Ивановной Бандре-дю-Плесси), которая была в большой дружбе с графиней и очень ею любима. Графиня нам много рассказывала о своих семейных делах и обстоятельствах.
Особенно меня заняло странное событие с ее матерью (Анастасия Богдановна), г-жей Ведель. Год тому назад, графиня ездила в первый раз в деревню своего отца (генерал-майор Иродион Кондратьевич Ведель), бывшею под управлением его старого адъютанта (генерал Ведель был губернатором, кажется, в Казани, в царствование императрицы Елизаветы Петровны; мать графини была урожденная Пассек).
Она спросила, не осталось ли после её отца каких-нибудь бумаг, и ей сказали, что сохранился один сундук со старыми бумагами, который она велела принести к себе, и разобрала всё, что в нем находилось. Все бумаги оказались совершенно сгнившими; одно только письмо, испорченное и подгнившее в иных местах, настолько уцелело, что его можно было свободно прочитать.
Письмо было от тетки её, княгини Софьи Кантемир, к отцу её, Веделю, с сообщением о смерти его жены. Рассказывая нам это, графиня Анна Родионовна по обыкновению лежала в постели; достав из стоявшего возле её стола портфель, она вынула из него старое, пожелтевшее от времени письмо и подала его мне, приказывая громко прочитать, как самой молодой из всех присутствовавших.
Мне было шестнадцать лет. Из содержания письма было видно, что г-жа Ведель была нездорова и поехала со своей сестрой княгиней Кантемир и детьми, двумя маленькими дочерьми, в Ахтырку на богомолье.
Княгиня писала в этом письме, как они приехали, пошли в церковь, служили молебны, молились пред чудотворной иконой Божьей Матери, и как в первую же ночь по приезде, не помню во сне или наяву, г-же Ведель представилась в видении Богородица и сказала, чтобы она готовилась к смерти, что скоро, чрез несколько дней, она умрет, и чтобы все деньги, которые при ней были, раздала бедным.
Госпожа Ведель отвечала, что, не быв очень богата, если раздаст всё бедным, что же останется её детям? Матерь Божья сказала: "не беспокойся о детях, я сама беру их под свой покров и внушу сильным мира сего иметь попечение о них".
Госпожа Ведель тотчас же сообщила об этом видении сестре своей и в точности исполнила повеление свыше: приготовилась христианским напутствием к кончине, раздала все свои деньги бедным, и хотя болезнь ее, по-видимому, не усилилась, но на четвертый день после видения она умерла. Этим заканчивалось письмо.
Когда я его дочитала, графиня Анна Родионовна воскликнула: "Что же, не исполнила ли Матерь Божья своего обещания?" И начала рассказывать нам свою историю. "Тетка моя, - говорила она, - по смерти матери, отвезла нас обратно к отцу. Спустя несколько времени после того, однажды ночью пришли разбудить меня (мне было не более десяти лет) и сестру мою, и позвали к отцу, который прислал звать нас к себе.
Мы нашли его в постели, он сидел чрезвычайно взволнованный и держал в руках икону Богородицы, которою благословил нас, а на следующий день принял православие (он был лютеранин). Поэтому, мы уверены, что в ту ночь с ним произошло что-нибудь необыкновенное, и хотя он ничего не сказал, но был под влиянием особенного потрясения. Наверно ему было то же видение, как и матери.
Чрез два дня он поехал в Петербург и нас взял с собою. Там отец представил нас императрице (Елизавета Петровна), которая приняла нас очень благосклонно и была ко мне и сестре моей (Мария Родионовна) очень милостива, а вскоре затем, он умер.
Мы остались при дворе, нас поместили во дворце, где мы и жили. Спустя несколько лет, когда мы уже стали взрослыми, начал за мною сильно ухаживать великий князь Петр Федорович и так, что я принуждена была обратиться к Государыне с просьбой защитить меня.
Государыня предложила мне выдать меня замуж за графа Захара Григорьевича Чернышева, сказав впрочем, что он для меня стар, и потому быть может я не соглашусь. Но я, не колеблясь, объявила, что готова исполнить приказание Государыни, лишь бы избавиться от преследований ее августейшего племянника. Тогда же я осмелилась попросить Императрицу и о сестре своей, которая могла подвергнуться таким его преследованиям.
Добрая Государыня милостиво выслушала меня и, как истинная наша благодетельница, удостоила вникнуть в наше сиротское положение. Немного времени спустя, она выдала нас обеих замуж, меня за фельдмаршала графа Чернышева, а сестру мою за графа Панина (Петр Иванович). Вот какая судьба вышла нам в удел!
И кто же мог так устроить нашу жизнь, как не Пресвятая Богородица, по своему обещанию нашей матери, принявшая нас под Свой святый покров?"
Графиня Анна Родионовна Чернышева была крестной матерью императора Александра Павловича, и всегда пользовалась большими милостями при дворе. Когда великий князь Павел Петрович, с супругой Марией Фёдоровной, ездил заграницу, то нарочно заехал в их имение Чичерск (Чернышев в то время был белорусским генерал-губернатором) и пробыл у них несколько дней.
Чернышевы устраивали для них разные празднества, и, между прочим, спектакль, где главною актрисой была родственница графини, Пассек (Александра Федоровна), впоследствии Рахманова, известная своей странною жизнью в Киеве (?) (дочь отставного поручика Федора Богдановича Пассека, замужем за генерал-майором Рахмановым).
Давали также одну феерическую пьесу с превращениями, в которой волшебница, мановением жезла, переменяет четыре времени года. Эту роль играла с большим успехом моя мать, которой было тогда всего двенадцать лет. Она была очень хороша собой и всем чрезвычайно понравилась.
Пять лет спустя, она была уже замужем за отцом моим князем Павлом Васильевичем Долгоруким и, приехав с ним в Петербург, представлялась великой княгине Марии Фёдоровне, которая сейчас её узнала и, обратясь к великому князю Павлу Петровичу, сказала: "Узнаёшь ли ты нашу маленькую фею, которая в Чичерске переменяла времена года?" И оба очень обласкали ее.
Графиня Чернышева вскоре потом овдовела. Смерть графа Захара Григорьевича Чернышева произошла вследствие особенного случая.
У графа на войне был пробит череп, и заделан серебряной бляхой, уже с давних пор. Он ехал с женой из Белоруссии в Петербург и хотел заехать погостить в деревню к моему дедушке (Бандре-дю-Плесси), но так как это составляло крюк, то графиня уговорила его ехать прямо, потому что спешила в Петербург по важным делам.
Дорога в одном месте была выложена круглыми бревнами, от которых экипаж подвергался сильным толчкам. В карете, вверху, была приделана сетка (чтобы класть вещи), прикрепленная шрубами. Один из шрубов, вероятно от движения, выдвинулся, при толчке стукнулся в голову графа, пробил серебряную бляху черепа и вонзился в мозг, что и было причиною немедленной его смерти.
По смерти мужа графиня Анна Родионовна оставила совсем двор и большой свет, ездила по церквям и жила очень уединенно, по большей части в Чичерске, где у нее были заведены свои особенные порядки, и даже была своя полиция и полицеймейстер. В последний мой приезд в Чечерск, она не принимала никого; в это время у нее гостила только генеральша Ледуховская, большая богомолка.
Я приехала с мужем, бабушкой и полугодовалою дочерью. Бабушка велела доложить через полицеймейстера о своем приезде, и графиня сейчас же прислала просить бабушку и меня с дочерью к себе, исключив моего мужа, которому вход был закрыт, как мужчине. Графиня обедала обыкновенно в 12 часов ночи.
Мы пошли к ней в шесть часов пополудни. Чтобы достигнуть дома, в котором она жила, надобно было перейти через три двора; в первом находился караул из мужчин, а в остальных двух из женщин, и мужчины не смели туда показываться. Этот устав соблюдался тогда с большою строгостью, и ни для кого не делалось исключений.
Графиня приняла нас очень приветливо, радушно, как и всегда, и, по-видимому была очень довольна нашим посещением. Она лежала на софе; спинка софы была устроена так, что сверху, во всю длину софы, была сделана деревянная полоса, вроде полки, которая была вся уставлена в ряд маленькими образами одинаковой величины.
Когда в комнату внесли мою маленькую дочь, графиня взяла ее на руки, сняла с полки один образок и благословила ее им. Обедали мы ровно в полночь, а беседа и разговоры наши продолжались почти до утра. Бабушка моя рассказывала о своем житье-бытье, стала жаловаться на своё здоровье, и что начинает заметно слабеть и часто болеть.
Графиня ей возразила: "Это от того, Елена Ивановна, что ты в молодости очень любила танцевать и целые ночи протанцовывала, так что, я помню, у тебя иногда ноги бывали в крови; а вот я не любила танцевать и не танцевала иначе как по указу Государыни, так вот хоть десять лет и старше тебя, а смотри как еще здорова и крепка".
Она оставила нас ночевать у себя и на другой день никак не хотела отпустить, уговаривая погостить хоть недельку. Мы едва могли убедить ее, что нам необходимо ехать.