Камиль Гижицкий – польский писатель и путешественник. В 1926 году отправился в качестве препаратора животных в экспедиции в Западную Африку. Там он купил большую плантацию в Либерии, но в 1939 году вернулся в Польшу для участия в боях против гитлеровцев. Книга «Экзотические охоты» – это интересные и осмысленные наблюдения естествоиспытателя, учёного и путешественника, совершённые за много лет пребывания в зимней тайге Саянских Гор и Горного Алтая, в африканских джунглях, в пустынях, горах и степях Монгольского Алтайского Гоби. Это встречи с дикой природой, её тайнами и загадкам, с удивительными людьми и необычной жизнью людей, связанной с природой.
Африка. Мой первый слон
Из крепкого сна вывел меня крик колониста из Бодикаха господина де Шано:
— Месье, слоны!
Я быстро оделся, в это время господин де Шано рассказал, что недавно пришли к нему местные жители с жалобой на слонов, которые ночью уничтожили плантацию маниоки в деревне, находящейся в двух километрах от Бодикаха. Затем слоны пошли в бруссе, оставляя на своем пути сломанные деревья и ветки, наконец, местные жители заявили, что ждут следопытов и проводников, следовательно нужно быстро брать оружие и идти по следу, а результат надежный.
Недолго поразмыслив, так как знаю хорошо из рассказа опытных охотников, что слоны в день совершают переходы от шестидесяти до ста километров, а хождение по высокой траве при температуре + 45 °С вообще не улыбалось мне, но наконец победило желание сильных впечатлений.
Я подготовил карабин, а также маленький автоматический аппарат для съемки кино, и немного погодя, провожаемый семьей де Шано с головой, полной советов и указаний, в какое место проще всего сразить слона, направился в сопровождении самого лучшего в окрестности следопыта Бейле из племени Бамбара, а также двух его земляков, из которых один тащил киноаппарат и карабин, второй запасы и воду, а также неотлучный лук и колчан стрел.
Утренник был еще холодноватым, но солнце уже выпило с цветов и трав обильную ночную росу. Мы шли тропинкой, вытоптанной африканскими женщинами. Несколько из них возвращалось как раз неся на головах сосуды, сделанные из больших тыкв и полные воды. У ручья нас ожидал старый сгорбленный африканец, хозяин плантации маниоки, уничтоженной слонами, который хотел показать нам следы ночных гостей. Он приветствовал меня, сморщив широкие губы, что должен было означать улыбку, и подняв худую, как кость руку. Из-под потертого бурнуса виднелись резкие очертания костей, покрытых черной, а скорее пепельной от пыли, кожи, создающей впечатление мешка, в который был втиснут человеческий скелет.
Местный житель что-то рассказывал молодому Бейле, причем каждый раз открывал свою широкую беззубую пасть, махал руками, вращал белками глаз, показывая при этом то на меня, то на землю в месте, где был виден совершенно свежий след буйвола. Бейле объяснил мне, что полчаса назад пришло туда стадо красных буйволов, и старый африканец предлагал перед слонами поохотиться на буйволов, тем более что они должны были находиться где-то недалеко…
— Бауна то, бауна то — повторял в кругу людей старик, поглаживая при этом впалый живот.
Я, разумеется, не согласился, потому что слон стоит больше целого стада буйволов, впрочем, если до полудня мы не отыщем слонов, купающихся где-то в речке, то пропадёт вся охота.
«Идём по следу», — говорю я гневным тоном, а в душе смеюсь, глядя на огорчённое лицо африканца, который, сгорбившись, двинулся вперёд, время от времени поправляя лук, болтающийся на сухом хребте.
Мы миновали несколько полей, разбросанных среди редких рощиц манговых деревьев, на которых пищат и дерутся зелёные попугаи, и вскоре остановились на плантации маниоки, свежеокопанной и хорошо прополотой от сорняков. Плантация напоминает, огромную колонию кротовин, каждый куст растёт в центре холмика, те же отгорожены узкими каналами, имеющими целью задержать как можно больше воды во время дождя.
Старый Бонди трагическим движением руки указывает на несколько холмиков, разрушенных или помятых в мягкой земле, на которой отлично видно могучие, почти округлые, отпечатки стоп слона. Бейле внимательно осматривает следы, потом подходит ко мне и говорит:
— Господин, туда шёл большой самец и очень измученный, мы догоним быстро его.
Я широко открываю глаза, с удивлением смотрю на молодого следопыта и спрашиваю:
— Откуда ты знаешь, Бейле, что это самец и что он измученный?
Не получаю, однако, ответа, потому что молодой африканец, как гончая двигается по следу, ведущему в редкий лес, покрытый ковром невысокой травы.
И теперь изменяется строевой порядок нашего каравана. Бейле ведёт уверенным и быстрым шагом, я стараюсь придерживаться его шага, за мной бегут вперегонки полунагие местные жители с карабином и киноаппаратом, в конце же предусмотрительно держится старик Бонди, часто пробуя, легко ли выходят стрелы из колчана.
Солнце начинает припекать не на шутку. Джунгли полны быстрыми цветными бабочками, резвящимися среди слабых ещё цветов, над которыми время от времени показывается сверкающее богатством металлических красок колибри с длинным, легко загнутым клювом. Порой сорвётся с кроны дерева масса мелких птиц и с громким щебетом, быстро хлопая крыльями улетает в сторону ручья, порой лёгким волнистым полётом пробьёт воздух несколько туканов, оригинальным свистом объявляя о своём присутствии, то снова среди трав покажется серая голова дрофы, потрясёт удивленно белыми бакенбардами, и удалится с достоинством английского лорда. Большие ящерицы быстро удирают на деревья и, высовывая из-за ствола свои жёлтые головки, внимательно изучают нас чёрными жемчужинами глаз.
На земле пересекаются тысячи следов, из которых узнаю большие копыта антилоп Коба, с полосатой мордой, резко вытянутые копыта лошадиных антилоп или маленькие ножки свиных антилопок. Изрытая местами земля подсказывает недавнее присутствие широконосых африканских кабанов, вооружённых могучими дугообразно изогнутыми клыками, а кучки белых остатков костей, смешанных с шерстью, выразительно говорят, что здесь прошла ненасытная гиена, оставляя после себя неудобоваримые остатки пира.
След слона, отпечатанный в мягкой, смоченной земле, приводит нас в чащу плотных как стена зарослей. Мы протискиваемся коридором, сделанным в чаще могучим телом слона, сдерживают нас, однако, густые заросли, с тонкими как шнурки стеблями кустов, и лианы, свисающие в причудливых формах. Острые шипы мимоз и кустов акации вонзаются в тело, разрывая одежду и калеча руки. С трудом пробиваемся через этот вал растений, прокладывая себе дорогу широкими длинными африканскими ножами, и внезапно останавливаемся как вкопанные.
Перед нами снова расстилаются выжженные джунгли с одиноко разбросанными деревьями манго и мимозы, несколько высоких красных бугров термитов торчат как фантастические руины лилипутских замков, около одного же, отстоящего не более чем на шестьдесят шагов, стоит большой красный буйвол. Цвет шерсти так удачно сливается с термитниками, кирпичного цвета, что неопытный глаз может принять тело животного за творение работы неутомимых насекомых. Буйвол стоит как памятник, вырубленный из камня, отлично видно могучие развитые формы, крупную короткую шею, повёрнутые друг к другу рога, чёрные беспокойные глаза.
Перед нами снова расстилаются выжженные джунгли с одиноко разбросанными деревьями манго и мимозы, несколько высоких красных бугров термитов торчат как фантастические руины лилипутских замков, около одного же, отстоящего не более чем на шестьдесят шагов, стоит большой красный буйвол. Цвет шерсти так удачно сливается с термитниками, кирпичного цвета, что неопытный глаз может принять тело животного за творение работы неутомимых насекомых. Буйвол стоит как памятник, вырубленный из камня, отлично видно могучие развитые формы, крупную короткую шею, повёрнутые друг к другу рога, чёрные беспокойные глаза.
Я протягиваю руку за карабином, но в то же мгновение напоминаю себе, что, пойдя за слоном, не должен стрелять, чтобы не испугать зверя, находящегося, может быть, где-то близко.