Кто-то предлагает «паровозик», но парочки так и танцуют друг с другом. Меренге придаёт благодатную решительность твоему телу и телу ближнего. Тела смыкающиеся, бёдра, гибкая сила; словно в самом прекрасном соитии, ритм на двоих, твой собственный ритм сливается с другим ритмом и кажется, что он толкает планету, чтобы она вращалась вокруг солнца.
Никто не хочет прекращать танец.
Амая хватает Нафтали за подбородок и впивается ногтями в кожу.
- Рассказывай, рассказывай уже...
Он вырывается. Пьёт до дна. Алкоголь обжигает желудок. Ему представляется, что в животе лежит раскалённый до красна камень и светится изнутри.
- Когда я был в Чили, Амая, то нашёл обрывок, маленькую фотокопию, там было стихотворение, посвященное Неруде, мелочь, совершенно не нужная для моей диссертации, ведь своё исследование я решил посвятить тому чувству, которое испытывал, читая чилийца, человека с чарующим, глубоким взглядом, который был гласом безголосых, волей к прекрасному, неслабеющим усилием к спасению тысячи испанцев, таки севших, благодаря поэту, на тот корабль - «Виннипег» и бежавших от гражданской войны.
- Как уморительно ты изъясняешься... Годы проходят, а ты говоришь всё так же. Ладно. Ну, и что случилось?
- В том стихотворении упоминалась одна из дочерей Неруды, её звали Мальва Марина. Видишь? Дочь с таким именем? Кто это, блин? Я мог по памяти пересказать биографию Неруды, я помнил интервью с ним, я мог с закрытыми глазами пересказать целые абзацы из «Признаюсь: я жил». Не говоря уже о стихах. Какая, блин, ещё дочь? И вместо того, чтобы вернуться к собственным изысканиям, я смотрел и смотрел на стихотворения. Его написал Лорка. Не какой-то другой Лорка, а сам, блин, Федерико Гарсия Лорка... В общем, источник мне показался надёжным.
- А, ну и ладно, ты выяснил, что у Неруды была дочь, о которой он никогда не рассказывал. Почему ты не написал об этом в своей диссертации?
- Потому что то, что я раскопал дальше оказалось мерзостью, просто настоящей парашей. Я читал письма, заметки, официальные отчёты... В общем, в Испании у Неруды родилась больная дочь, девочка с гидроцефалией. Потом, когда началась война, Неруда бросил и девочку, и её мать во Франции. Он свалил, думаю, повстречал другую женщину. Уехал в Чили или в Мексику, точно уже не помню, но Неруда стал жить-поживать, как ни в чём не бывало, забыл о дочери, даже деньги перестал посылать.
- Да уж, это ужасно, хуже и быть не может.
- Девочка жестоко голодала. Её удочерила семья голландцев, но жилось ей туго. Благодаря нацистам, вся Европа погрузилась в кошмар. В конце концов, девочка умерла. Потом её мать хотела вернуться к Неруде, существовала возможность того, что немцы дали бы ей выехать в Чили, нужен был только запрос от посольства. Неруда отказался участвовать в её возвращении. И это, по правде говоря... Такая хрень случается между мужчинами и женщинами... Дивиться тут нечему. Но, блин, девочка! Блин, человек, у которого было столько слов для всего на свете, для омрачённой родины, для Мачу Пикчу, для конкистадоров, для Альберти, для Мигеля Эрнандеса, для Лорки, для вина, для супа из угря... Но не нашлось ни одного для...
- Ну и? С диссертацией-то твоей что случилось?
- С диссертацией моей не случилось ничего. Я сдулся, Амая. Сил не осталось копаться в бумажках и газетных вырезках. Иногда я закрывал глаза и видел громадную голову девочки из Голландии, голову, которая всё росла, увеличиваясь до размеров целой планеты, синяя голова, голова, поросшая мхом, распухшая голова с потрескавшейся кожей. Вернувшись из Чили, я каждое утро смотрел на себя в зеркало, клянусь – мне казалось, что у меня начала расти голова! Дошло до того, что я начал измерять себе голову, начал прощупывать кости черепа и стала настоящим экспертом в этом деле. Потом, на работе я рисовал своё лицо, каждый раз я рисовал его всё крупнее, пока не нарисовал голову, которая вылезала из моей головы. Один доктор прописал мне таблетки, они меня глушили. Ещё он порекомендовал мне взять отпуск и съездить отдохнуть с тобой, в тот домик твоих родителей, в Бока де Учире.
- Ты мне никогда не рассказывал. А всё равно не такая уж это уважительная причина заставлять меня тратить на деньги на твоё содержание и специально не заканчивать диссертацию, хоть сам обещал. Ну, а в итоге справился?
- Справлялся. В смысле, с измерением головы и ощупыванием черепа. А про диссертацию даже думать не мог. Только и успевал, вышвыривать папки бумаг на помойку. И тот большой фото портрет Неруды, который висел у нас на стене в большой комнате, тоже вынес.
- Не помню.
- Что ты не помнишь, Амая?
- Портрет... Хотя, да портрет вспомнила, только вот я даже не заметила что он исчез. Ты точно его вынес? Просто сложно представить, что ты принял какое-то решение, довёл что-то до конца, приложил усилие, чтобы снять со стены большой портрет и донести его до мусорного бака.
Нафтали снова пьёт до дна. Он чувствует, что алкоголь больше не горячит его тело, не придаёт остроты словам. Пить дальше – всё равно что раздувать сырую головешку, только чадить белым дымом с запахом гнильцы.
- Ты давно меня не замечала, не замечала чем я занят. Я бы мог переехать со всей мебелью, а ты бы и внимания не обратила, Амая.
- А мне кажется, наоборот. Я тебя очень даже замечала, смотрела на тебя постоянно. Ты был частью гамака, подвешенного у телевизора. Там ты был всё время. Качался, баю-бай.
- Почти всё время, Амая. Помнишь, я вставал, чтобы ходить на работу и на уроки немецкого с Лореной.
- Я помню только как ты качался в гамаке.