(в пер. с французского Павла Сиянова)
- Я не хочу знать, сударь, о продовольствии, - сказал плотно пообедавший генерал.
- Но, ваше превосходительство, ежели людям и лошадям...
- Я дерусь, сударь, двадцать уже лет, и ни разу еще не заботился о людях и лошадях. Сверх того я не люблю, чтобы меня учили.
Должно было повиноваться: и в одиннадцать часов вечера мы снова выступили. Полковник наш так усердно хлопотал о продовольствии от того, что ему очень хотелось соснуть; он как будто предчувствовал, что будет иметь самую беспокойную ночь. Не успели мы сделать и мили, как герильясы (испанские партизаны), засевшие на той самой дороге, по которой мы шли, открыли по нас пальбу из кустарников, оврагов и ущелий, окружавших дорогу, пули сыпались градом.
Ружейный огонь, как молния, беспрерывно сверкал в темноте и, прежде, чем убийственный звук долетал до рядов наших, драгуны падали с лошадей, как снопы. До сорока человек выбыло у нас из фронта, пока с рассветом не замолкла наконец эта скучная серенада. Утомленный усталостью, я вздремнул было на лошади, как вдруг крик и хохот меня разбудили.
- Браво! Чудная картина! По городскому голове весь гостиный двор плачет.
- Да взгляни же!
Однако драгун, которому это было сказано, не отвечал ни слова: голова его лежала на зарезе лошади, ноги проскочили в стремена, грива замерла в руке: смерть пресекла ему язык. Солдаты не переставали кричать, хлопая руками:
- По городскому голове весь гостиный двор плачет.
Я глядел во все глаза, но мне казалось, будто еще сплю. На розово-голубом краю небосклона представилась взору моему черная, неправильная груда, похожая на полусгоревший остов огромного фейерверка: это был Торквемада, небольшой красивый городок, по словам географического словаря; но теперь прошла по нем дивизия Ласалля.
- Страна злополучия! - сказал старик квартирмейстер Рапатьер, обрадовавшийся случаю повторить слышанное им в Бургосе, - семь раз уже горел этот город, теперь опять его выжгли. Поэтому-то видно и называется он Торкемадой, обгоревшей башней. Тут гнездо всех инквизиторов: не жди от жителей гостеприимства.
Между тем мы подходили к городу. Разбросанные около моста куски заграждений, обломки покрытого ржавчиной оружия, и несколько голых, сгнивших трупов, все говорило убедительно, что испанцы храбро защищали эту переправу. Можно было подумать, что заключен мир: глубокая тишина царствовала в городе; на звуки труб наших, ни один испанец не приветствовал с балкона карабинным выстрелом торжественного нашего вступления. Ни души не было на улицах и площадях, ни души в отворенных настежь домах без окон: все жители скрылись.
Много раз удавалось мне замечать, какое странное впечатление, при начале войны, производит на солдат вид первых, попавшихся им на глаза убитых: ими овладевает внезапное безмолвие, они погружаются в благоговейные думы.
Животные чувствуют в эту минуту что-то особенное: конь шарашится и храпит. На другой же день зрелище сие становится уже обыкновенным; и разве еще рекрут окинет глазами лежащие по дороге трупы, и то затем только, чтобы выбранить обнажённого покойника, от которого не может поживиться ни сапогами, ни мундиром.
Но при вступлении в полу-сожжённый, оставленный жителями город, нападает на нас какая-то грусть, какой-то ужас: и может ли человек быть равнодушен к этому отсутствию жизни, к этой пустыне посреди громады зданий! Безмолвие могил менее производит на душу уныния, чем конский топот, раздающийся на безлюдных улицах, где царствует неестественное уединение. Мне приятнее стон раненых на ратном поле: отчего? На вопрос этот умел бы я отвечать, если бы я был поэтом.
Я вошел в один дом, который показался мне, также как и другие, необитаемым. Все было пусто: ни стола, ни стула, и только исписанные углем стены парадной залы и портрет Жанны Д’Арк с черными усами и трубкой во рту, доказывали, что тут гостили французы. Я сошел в нижний этаж, и каково было мое удивление, когда в одной из комнат (судя по очагу, который один только в употреблении у испанских поваров, вероятно, это была кухня) нашел я двух стариков и мальчика лет около 12-ти, сидящих у огня, поджав ноги!
При стуке сабли моей о плиты пола, мальчик, перекрестясь, как при виде чёрта, вскочил и спрятался за большие деревянные кресла, под образом. Один из стариков, не двигаясь с места, гордо окинул меня глазами, и, не сняв шляпы, сказал:
- Господин офицер, я Антонио Нунец, а это брат мой, бывший алькад города. По дряхлости не имея сил следовать за соотечественниками, он решился умереть в своем доме. Я остался присматривать за ним, а мальчик служит нам обоим.
- Почему же и прочие жители не остались, также как и вы?
- Не знаю; в ясные ночи, они любят горы.
При сих словах подлинному, желтому лицу старца пробежала легкая улыбка. В самую эту минуту послышался на площади необыкновенный шум. Я вышел из дома, и увидел в толпе драгун капуцина верхом, который, бранясь чистым французским языком, проклинал Испанию и испанцев слишком неприличными для благочестивого католика словами. Узнав под монашеским капюшоном адъютанта генерала Мильгода, я отвел его к полковнику, спавшему уже на соломе. Поговорив с адъютантом, полковник вскричал с сердцем:
- Угомонится ли это бесовское племя! Изволь-ка идти теперь к Паленции! Садись! А ты, Рапатьер, оставайся здесь с двадцатью пятью драгунами для содержания почты.
Рапатьер поморщился: он не жаловал выжженных городов.
- Страна злополучная! - повторил старик квартирмейстер, закручивая седые свои усы, - не найдешь и воды напиться! - примолвил он, взглянув на пересохшую Пизергу, из которой вода, по словам его, продавалась и вырученные деньги обращались на поддержку моста. Я указал ему на дом алькада, и поскакал вслед за полком, который на галопе следовал уже к Паленции.
Идя прямо на гром канонады, мы шли теперь гораздо скорее, чем за несколько до того часов под огнем герильясов.
Однако мы прибыли поздно: дело было почти уже кончено. Только на левом фланге держалось еще каре из трех полков испанской пехоты. По истине, славное войско! Издали можно было подумать, что это наша старая гвардия; и я полагал, наверное, что стычка будет жестокая. Но вблизи вышло совсем напротив: при первом натиске, все сии черные бороды отступили без боя, дали тыл, рассыпались и бросились бежать без оглядки, вручив души свои Богу.
Поражая всех и каждого, мы преследовали их через всю равнину, пока на конце оной вал, вышиной фута в четыре и за ним глубокий ров, прегради нам путь, не спасли беглецов от неминуемой гибели. Они прятались в это надежное убежище, оставив нас удивляться нашей победе.
Но следующий случай возвратил испанцам мое к ним уважение. Молоденький барабанщик, отставший от товарищей своих, видя, что мы уже на плечах у него, остановился, и, в надежде пощады, махая кивером, начал кричать: "Viva Napoleon!"
Раздраженный таким поступком, офицер кордуанского полка, (как теперь гляжу на него), бывший вне всякой уже опасности, оборачивает коня своего, летит с вала на место сражения, пронзает барабанщика шпагой, вскричав: "Muera el traidor!" (Умри изменник! (исп.)) И падает тут же под ударами палашей наших.
Таков народ сей: иногда целый полк не стоит одного человека, иногда один человек стоит целого полка. Вслед за сим, другой случай доказал нам, какую силу души и какое презрение к жизни может явить ожесточенный испанец, защищая права свои.
Когда возвратились мы в Торквемаду, Рапатьера уже там не было. Полковник подумал, что он с драгунами своими отправился для прикрытия какой-либо команды, и лег спать; а я пошел к алькаду.
- Где наши драгуны? - спросил я. - Очень далеко, и все вместе, - важно отвечал Нунец; и, как бы во избежание дальнейших расспросов, тотчас примолвил испанскую поговорку: "Весь дом к вашим услугам; только в доме ничего нет".
Солдаты наши одарены необыкновенным чутьем находить что-нибудь там, где нет ничего. Рассыпавшись, как муравьи, по всем закоулкам города, они шарили в погребах, лазили по чердакам, раскапывали самые потаённые западни. Из кухни видно было мне, как они, равняясь друг с другом в линию, расхаживали по саду, и, поминутно останавливаясь, щупали в земле шомполами.
Вдруг, под окном кухни, в углу сада, один из драгун наткнулся на свежую груду земли, и закричал: - клад! клад! я нашел его! На крик его все сбегаются в кружок и начинают с жадностью разрывать заветное место.
При самом почти начале, драгун, усерднее других трудившийся, встречает препятствие; и между тем, как товарищи бросаются к нему на помощь, счастливец успевает уже схватить рукою оледенелую руку... тут выставилось плечо, за плечом голова, потом целый драгун, и наконец весь отряд Рапатьера. Нунец сказал правду: драгуны были все вместе - все зарезаны.
Можете представить себе изумление, бешенство солдат наших!
Я поглядывал на лица моих хозяев: Нунец курил сигару и смотрел на происходившее вокруг него с равнодушием завтракающего могильщика. Мальчик подкладывал в огонь щепки, а алькад спокойно сидел на каменной лавке: мавританский цвет лица его, тёмный плащ, неподвижность, и какая-то безжизненность во всех чертах, придавали ему вид древней закоптелой статуи.
В одно мгновение дом наполнился драгунами: проклятия и угрозы слились в общий крик; и если бы не я, алькада, брата его и мальчика зарыли бы живых в землю на место зарезанных. Хотя и с большим трудом, мне удалось, однако же, спасти их до прибытия полковника. Он пришел, и в той же самой кухне, перед грудою трупов, экспромтом начал допрашивать испанцев.
- Кто зарезал этих драгун?
Алькад не отвечал ни слова.
- Кто зарезал этих драгун?
Мальчик молчал.
- Какими бы клятвами не стал я заверять, что они зарезаны не мною, вы все бы мне не поверили, - сказал хладнокровно Нунец; - я зарезал их.
- Ты, один?
- Да, один. Драгуны ваши нашли где-то водку, перепились до бесчувствия, и я всех их перерезал поодиночке. Вчера ввечеру ребенок этот видел, как они спали беспробудно в верхнем этаже, а сегодня поутру он помог мне спрятать их. Но когда ножом этим (тут вынул он из кармана огромный нож) отмщал я за свое отечество, Перико был здесь у брата. Ежели поступок мой в глазах вашихесть преступление, так я один совершил его.
- Неправда! - гневно вскричал старик алькад, ты выполнил только мое приказание. И потом с трудом привстав, сказал: - Убейте нас обоих; и каждый истинный испанец да последует примеру нашему!
- Алькад, - промолвил полковник, зевая, - вас обоих повесят: и тебя и твоего брата.
- Очень верю, - отвечал Нунец.
Место казни назначено было по ту сторону Торквемады, на валладолидской дороге, где стоит большой крест, обсаженный деревьями. Под прикрытием 50-ти человек, гордо и довольно твердыми шагами шел алькад на смерть, несмотря на боль, причиняемую ему подагрой; Нунец его поддерживал, а Перико, прислуживавший господам своим до самой их кончины, нес лестницу и веревки. Между тем, как алькад, приближаясь к подножию креста, повергся на колена и читал молитвы, Нунец подошел к исполнителю казни, капитану Давену, и сказал ему:
- Это старший мой брат и вместе алькад города: следственно, до последней минуты жизни, имеет право на мое уважение и почтение. Одной милости прошу, чтобы никто из людей ваших не прикасался к Дону Жозу Нунецу де Квинтана.
- Делайте себе, как хотите, - сказал Давен, - только скорее: я не люблю подобных поручений.
Нунец поцеловал брата, и повесил его.
Но тут, когда дошла очередь до Нунеца, ни один из драгун, за четверть часа желавших кровавой мести, не захотел исполнить над ним приговора. Один говорил: "я не палач»; другой "я с роду никого не вешивал"; третий "если бы приказано было расстрелять его, ну, это дело иное". Нунец, ожидавший наверху лестницы конца этим спорам, перетолковал в дурную сторону нерешимость солдат наших.
- Не бойтесь! - закричал он нам, и сам наложив себе на шею петлю, кликнул Перико. Мальчик проворно взлез на лестницу и столкнул Нунеца в вечность.
В грустном безмолвии пошли мы обратно в город. Перико следовал за нами с лестницей.
- Зачем тащишь ты лестницу? - сказал я ему; тебе тяжело: поставь её куда-нибудь. Ребенок посмотрел на меня, приставил лестницу к дереву и полез на неё.
- Что ты делаешь? Вешать больше некого.
- А я думал, что теперь моя очередь! – отвечал он спокойно.
- Нет, мой друг, тебя не повесят.
- Как Богу угодно.
Возвратясь в город, мы погребли бедного Рапатьера и его товарищей в прежней их могиле: Перико был свидетелем сего печального обряда. На другой день он бежал с ножом Нунеца.