Спустя день, в ночь на понедельник я снова оказалось в родильном отделении из-за подтекания вод.
Надо сказать, что погода в те дни стояла совсем не зимняя, в те декабрьские дни было около плюс восьми, шел дождь, и в одну из ночей даже слышались раскаты грома, на что дежурные врач и медсестра на посту в родильном отделении сказали, - “Прям месяц май за окном с весенней капелью.” Я прекрасно слышала всё что говорили врачи, моя палата была рядом с постом, а дверь в коридор была открыта. “В 24 недели она уже может родить”, говорила пожилая врач, “к этому сроку уже развиты фракции, которые отвечают за доразвитие органов”. А ординатор говорит, “но ведь у неё ещё нет 24, пока только 23 недели”…
Тогда я ещё не знала, что деток, рождённых на таком сроке, выхаживают, мне казалось, что прерывание беременности на таком сроке- конец для ребёнка. Моя голова отказывалась принимать тот факт, что беременность вот-вот прервётся, ведь всего два дня назад я была дома с мужем и старшей дочкой, которой на тот момент было всего 2 годика. В голове роились мысли, что в понедельник ей в садик, что она уже два дня меня не видела, когда ближе к утру я пыталась заснуть, во сне я видела дочку и слышала её смех. Я тогда ещё не представляла, как нескоро мы увидимся…
Врачи говорили, что трудно дать какие-то прогнозы и предугадать, как поведёт себя отслойка дальше, хоть и частичная. Нужно наблюдать и надеяться на лучшее. К утру моё состояние стабилизировалось, и меня отправили в мою палату на дородовое, наблюдать и сохранять.
Там по сравнению с родильным отделением царила просто оглушающая тишина и впервые за три дня я почти успокоилась, и смогла поспать. Некое спокойствие в те дни ощущала я и при общении с лечащим врачом, Анной Владимировной, она всё объясняла по схеме лечения и препаратам, единственное, что она была уверена, что сейчас меня немного подлечат и я пойду домой, а меня терзало плохое предчувствие, и где-то внутри себя я понимала, что дома окажусь нескоро.
Повезло мне там и с соседкой, очень доброжелательная девочка Алёна не донимала меня расспросами, что случилось, почему случилось. О причинах своего нахождения на отделении мы перекинулись буквально парой фраз, остальное время разговаривали о жизни, о погоде, смотрели по телевизору передачи про путешествия, подбадривали друг друга, как могли. Это были мои самые спокойные дни в институте, если можно так сказать. Ведь мы там не просто лежали-отдыхали, было ещё лечение, сохраняющее и продлевающее беременность. Каждый день утром и вечером нам ставили капельницы по несколько препаратов, были уколы и процедуры. Когда ставили капельницу, я не ощущала боли, боль душевная, кажется, блокировала физическую.
Ещё каждый вторник был профессорский обход отделения, (ведь это не просто роддом, а институт),когда утром в палату заходила целая делегация врачей, и лечащий врач делала по своему пациенту краткий доклад о схеме лечения и состоянии здоровья подопечного. Наша доктор утром перед обходом заглядывала в палату, и говорила – “Девочки, порядок ли тут у вас, сейчас будет обход”, и я сгребала свой беспорядок в тумбочку, оставляла только телефон, у соседки и так всегда был порядок.
Через неделю Алёну выписали, и у меня появилась другая соседка, уже не такая тактичная и деликатная. Впрочем, с ней я побыла меньше недели… В пятницу, ровно через две недели после первой произошла вторая отслойка плаценты, тоже ночью, только кровотечение оказалось сильнее, чем две недели назад. Всё рухнуло, все надежды и ожидания, и я снова оказалась в родильном отделении, где уже очень остро встал вопрос о том, что всё это нужно заканчивать. Как говорила мне позже моя лечащая доктор – “это акушерство, в нём всё очень непредсказуемо и может измениться в один момент” .
Срок на тот момент был 25-26 недель.
***
Капельки света тронули боль
И заслонили небо собой.
Как ни старайся, не отогнать
Еле живую тёплую гладь.
Снова побудут рядом со мной
Утро, окошко, дождь проливной
Будет о чем-то мне шелестеть,
Рядом со мной потихоньку болеть...
