Один чародей непростого характера жил в скалистых горах, далеко от людей. Как-то раз он достал из кармана мешок с семенами, среди которых были и шестигранные, и кубические, и похожие на птичьи яйца.
Выбрал наугад одно семечко, почти шарообразное, но целиком продырявленное и покрытое рыбьей чешуей, и посадил его среди камней.
Насыпав в ямку песок, свою ресницу и сны жабы, пробегающей в четверг мимо его чародейской пещеры.
Ровно в день морковкиного заговенья, аккурат после того, как на горе свистнули раки, из песка появился на свет росток. Дерево выросло довольно быстро, имея свойство разбрасывать ветки, похожие на осьминожьи щупальца, во все стороны. Но росло оно неравномерно и не сказать, чтобы вверх.
Чародея это раздражало. Он подходил к дереву и вел с ним беседы. О том, что оно, дескать, должно расти вверх и только вверх. Дерево сначала послушно внимало, испытывая благодарность за посаженное в землю семечко, но потом докумекало, что растёт то оно всё-таки строго самостоятельно. Это оно смогло забрать корнями из своего подножья все слезы прошлых веков, воспоминания червей и силу памяти. Это оно расправляло листья и подставляло их как ладошки - под горячий свет солнца.
Чародей же всё распалялся. Ему не нравилось, что его растение развивается слишком медленно и кривобоко. Он чувствовал свою ответственность за дерево, а потому продолжал давать наставления, которые дерево в конце-концов устало слушать. Оно ответило, что просто не может расти только вверх. Что любое дерево растет и вниз тоже. Оно сказало, что ему нравится расти во все стороны сразу - как получится и куда кривая вывезет.
На это чародей ответил, что такое разгильдяйство уже и совсем никуда не годится. И тогда дерево просто вытащило свои корни из земли. Они тут же превратились в птичьи лапы, на которых дерево и удалилось в неизвестном направлении.
Остановилось дерево только в соседней пустыне, где не было поблизости ни одного чародея. Пускать корни вниз оно уже не спешило, мало ли что. Вдруг и здесь появится какой-то критически настроенный отшельник или кактус, и начнут они попрекать его за то, что растет оно как-то не так.
Зато после появления дерева в пустыне сразу пошли дожди. Лило как из ведра, прилежно и самозабвенно, целых две недели, и вода кое-где смыла песок с поверхности данного вида иллюзии.
По этой причине в некоторых местах из-под песка начала проглядывать алюминиевая обшивка то ли космического корабля, то ли стола из секретной лаборатории, покрытая неизвестными науке пиктограммами. Вероятно, их мог бы разобрать искусственный интеллект, а дерево, о котором речь, не умело читать. Но, тем не менее, оно смогло понять, что именно благодаря дождям на его ветвях сами собой завелись русалки. Прямо как звезды в небе или блошки на котах.
Русалки, впрочем, не чесались, не грызли древесную кору и не доставляли дереву особых неудобств. Холодными влажными ночами они пели и светились, как звезды. Их песня звучала то как напев сирен, то как "Уху-уху!", потому что каждая русалка была родственницей совы, да и выглядела в точности как обычная сова, только с рыбьим хвостом.
Дерево молча наблюдало за тем, что пустыня вокруг - уже больше не пустыня, пусть даже и мокрая, ведь русалки не только пели и светились изнутри, но и сбрасывали вокруг себя чешую.
Русалочьи чешуйки превращалась в бегающие вокруг живые искры, постепенно обрастающие собственным сознанием и космогонией, философией и мировоззрением.
И тогда дерево вспомнило о чародее и решило отправить ему одну из русалок в подарок: сова с рыбьим хвостом ему точно понравилось бы.
Может быть, одна из ее мерцающих чешуек подсказала бы: все мы здесь растём так, как можем. Не только вверх, но и в прочих направлениях.
Но это произошло бы лишь в том случае, если бы чешуйка решила стать человеком, а не древесным сухим листом, бусиной или музыкальной нотой. Ведь только человек способен на равных разговаривать с чародеем.