– Николай Максимович, пытаюсь вспомнить танцовщиков, кроме вас, которые родились в Грузии...
– Нина Ананиашвили, Алла Ханиашвили, Чабукиани из Грузии. Но это поколение уже немножко другое. А если мы будем брать Тбилиси, то Хачатурян из Тбилиси и Баланчивадзе родился в Тбилиси, на минуточку.
– Есть чем гордиться. Не только Николаем Цискаридзе.
– Конечно. Просто другое дело, что эта профессия мне была интересна была по самому высшему кругу. Если бы я хотел писать, я бы хотел научиться писать, как Лев Толстой, как Сомерсет Моэм, ну и так далее. Как Оруэлл. А писать просто беллетристику – нет. Потому мне кажется, что это же интересно, когда ты постигаешь профессию ориентируясь на самых-самых.
– А что случилось сейчас? У вас есть такое очень сильное противопоставление, «нонеча не то, что давеча». Если я правильно услышала вашу мысль, то вы в общем такой последний из великих.
– Я не могу сказать, что я последний. Я человек, которого помимо того что нашли, но еще и вложили в меня колоссальное количество сил, таланта, ума, педагоги и так далее для того, чтобы эти способности, эти мозги как-то чему-то научились и что-то делали.
Меня стали учить, когда мои педагоги заметили и в школе, и в театре. В школе Пестов был, а Семенова в театре это заметила, что у меня есть способности к педагогике, что я очень легко все учу, что я очень хорошо запоминаю. Они меня заставили учиться. В 18 лет я начал, а в 21 я уже стал преподавать.
Они меня заставляли, потому что понимали – это делается долго и чтобы этому научиться, лучше начать раньше, и в 30 лет я уже стал настоящим педагогом. Я готовил людей к ролям и по крайней мере два премьера – моих учеников в Большом театре.
Другое дело, когда я перестал с ними работать, то, что я вижу... Мне все равно кто репетировал. Я хочу порадоваться, я хочу увидеть и порадоваться.
Вот некоторое время назад в Питер приезжал Прельжокаж. Это очень спорная работа, «Лебединое озеро». В общем, там кто-то плевался, кому-то нравилось. Мне говорят – Коля, вы так аплодировали и кричали браво. Я говорю, да, потому что я радуюсь, когда я вижу профессионализм, они шикарно танцевали, они все в этом действии. Я получил энергетическое удовольствие.
Другое дело, что-то мне может не нравиться. Это уже вкусовые вещи, но в театр приходят за энергией. Когда вы читаете книгу, автор должен вас окутать. Он должен вас завлечь, а не просто так вы читаете, что Маша выключила свет, вышла из комнаты и так далее. То есть не ради сюжета.
– А есть ли сейчас люди большого масштаба? Такие как вы описываете в российском балете. И если нет, то почему?
– Да и в театре их нет. Мы как-то сидели большой компанией друзей, разговаривали и пытались вспомнить артиста младше 35 лет, о котором можно сказать, что он гений. Не смогли. Любой человек, кого мы называли, – это все равно старше 40 лет уже. И даже те, которые старше 40, их тоже не очень много, а многим еще и очень не везет, потому что безрежиссерье.
Однажды я задал вопрос в классе и сказал какую-то фразу про Отелло. Я понял, что никто меня не понял, тогда я спросил: кто-нибудь знает, что такое Отелло? Никто мне не ответил. Через несколько дней я вспомнил, что-то про «Травиату» и понял, что тоже ноль. Ни слова про Маргариту Готье, ни слова Виолетту Валери, ни словосочетание «Дама с камелиями» – а им 17–18 лет.
Я рассказал об этом своим друзьям, они заявили, что их дети все знают, а когда они решили позвонить с этим вопросом своим детям, не знал никто.
Я уверен. что им говорили. Я уверен, что они слышали. Весь ужас в том, что то количество информации, с которым сегодня сталкивается наш мозг, он не в состоянии переварить. Я иногда сижу и понимаю, что я хочу прочитать и это, и это, и это. Но не могу. Нет времени просто.
И дети сегодняшние уже по-другому привыкли. Они не мыслят длинными фразами. Они не говорят длинные фразы. Они просто другие. И надо придумывать, как учить по-новому. Система предоставления информации должна быть немножко другая.
– И вы это практикуете? Вы пытаетесь что-то...
– Я пытаюсь придумывать какие-то вещи. Но это очень сложно. К сожалению, программы давят. ЕГЭ, когда вас заставляют не мыслить, а ставить галочку, – это приводит к нехорошим вещам.
Вот я очень плохо писал изложения, у меня математический склад ума. Но я сам это понимал. А моя подруга, у которой я пытался списать, она вот умела так закрутить. У меня не было такого литературного дара, как у нее. Но я его пытался развивать. Я пытался хотя бы за ней тянуться. Не за Толстым, но за ней хотя бы. Понимаете? А сейчас никто ни за чем и ни за кем не тянется.