ОНИ СТОЯЛИ ГОЛЫМИ, НЕ ВЕДАЯ СТЫДА

Как ни крути, но на сегодняшний день это была всё-таки самая большая подмена в моей жизни.

Я слышал эти их голоса 30 лет. 30 лет и три года.

Эти голоса то расслаивались, то обращались в единый гул. То тихо, с нежнейшим придыханием, пели на самое ухо, то неистово громыхали, перекрывая собой дождь, гром, град, камнепад.

Они говорили:

— Будь проклят тот, кто придумал слово «патриотизм».

— Патриотизм, — восторженно, упоённо, самозабвенно повторяли они, — последнее прибежище негодяя и разгильдяя. И ещё скупердяя. Ну-ка дай сюда эту гадость! Вот видишь, как я это изорвал! На мелкие клочки! И растоптал! И сверху плюнул!

— Будь проклят тот, кто придумал «идею», кто готов во имя ложных домыслов, вымыслов, промыслов срывать людей с места, лишать их жизни, ломать их быт. Ах, взять бы однажды да истребить всех этих вождей и всех этих предводителей масс — от них всё зло.

— Жизнь, — рыдали они, глядя при этом отчего-то на удивление сухими глазами, — главная ценность в мире! Никакие ваши идеи не стоят никакой жизни!

— Нации придумали те, кто затем породил нацистов и нацизм. Нет никаких границ. Если же для тебя есть границы — ты раб, ты в тюрьме!

— Слушай слова растамана, ну, или, если угодно, слушай меня, — пели они красивым баритоном, — пока подобные мне вошли на гору и были с духом горы — ты, ничтожество, нюхал запах своей кобуры!

— Война, — говорили они, — удобна. Она избавляет вас от необходимости думать. Но если вашему стаду так нравится ходить строем, вас можно только пожалеть. Хотя нет. Нельзя.

— И ещё, — твердили они, — если ты, пустое место под видом человека, до сих пор не знаешь, зачем ты живёшь, — это не повод стрелять разрывными во все стороны ради якобы величия твоей как бы «страны»!

— Освободись, — требовали они, — стань выше своих осинок, росинок, берёзок и прочего непристойного в XXI веке безобразия.

— А попы? — хохотали они, пуча глаза. — Вы вообще видели этих ваших попов на мерседесах? Вы понимаете, что ваша смешная вера давно обнулилась и скисла?

Они ухитрились этим своим многоголосием, этим бубнежом, этой навязчивой проповедью перезагрузить миллионы людей.

Миллионы миллионов людей.

Особенно русских людей.

Но тут раздался жуткий треск — и что-то рухнуло. Что-то такое упало. Может быть, дерево. Может быть, метеорит. Может, кто-то из них чихнул так сильно, что случайно выплюнул весь мозг и тем самым сшиб на столе вазу с цветами.

Или, скорей всего, почти наверняка осыпалось мироздание, одна из конструкций его, и мы увидели посреди образовавшихся руин голых людей в бане, которые, впрочем, не мылись и, кроме того, даже не пытались прикрыться.

Они стояли голыми, не ведая стыда.

И эти люди закричали. И мы вдруг узнали все их голоса — и весь хор сразу, и каждый голос по отдельности.

— О моя земля! — кричали они. — О моя почва, моя кровь! Кто придёт к нам с мечом — мы разрежем вас бензопилой на сотню частей и даже не отдадим это рагу собакам — съедим сами.

— Дайте мне винтовку! — требовали они.

— Нет, мне!

— И мне!

— Дайте парабеллум. Дайте хоть что-нибудь, что убивает, нам в длинные руки, потому что людей нельзя убивать, но чудовищ можно — а мы окружены чудовищами, их надо убить, пока они ещё мелкие! Если они старые — их тоже надо убить, они опасны в любом своём виде! Качестве! Состоянии! Твёрдом и жидком! Человекоподобном и прикинувшемся ветошью!

— О великая мощь общенационального патриотизма! — кричали они хором, имея в виду себя. — О счастье сомкнутых железных колонн! Восторг единения! Великое наслаждение совместного марша!

Они закатывали красивые глаза так сильно, что белки их светили сквозь тьму.

— Отключите всем им свет! — настаивали они. — Всем, кто против наших колонн, нашего патриотизма, наших осинок и всех её сучков и корешков! Отключите им воду! Пусть они уснут в темноте и без воды. И не проснутся потом. Отключите им газ. Впрочем, газ не надо. Дайте им тройную подачу газа, а мне спичку!

— Потому что они посягнули на наши незыблемые границы! На нашего грядущего мессию! На веру нашу! На паству нашу! Нашу прекрасную песню! На наше всё! Им не место на нашей земле!

— Нашей сияющей земле!

— Нашей ненаглядной земле, рождающей таких патриотов, как мы!

Мы!

Мы!

…И тут я вспомнил ещё одну риторическую фразу, которую они так любили в своё время повторять, просверлив этим повторением дыру в моём сердце величиной с голову младенца:

— Почему маршируете, поёте, голосуете, танцуете, просто живёте — вы, чёртово стадо, — а стыдно нам? Нам, носителям светлых лиц и рукопожатных рук?

И так как все эти их прибаутки я запомнил наизусть, я слабым эхом, едва узнавая свой срывающийся от огромной тоски голос, повторил:

— Почему голые вы, а стыдно мне? Куда вы дели свою одежду?..

Или вы всегда были голыми? 

А мы просто не умели этого разглядеть?

Источник: Специально для RT