Любителям Русской Истории, на кануне дня, посвященного празднованию памяти Нестора, летописца Русского, всего ближе беседовать о самом Несторе. Подвижническая жизнь этого святого отшельника принадлежит Церкви, которая и причислила его к лику святых; но, кроме сокровенных от нас подвигов иночества, преподобный Нестор оставил по себе бессмертный памятник в своей летописи, которая и будет предметом настоящей беседы.
Вот уже восемь веков читают летопись Нестора, восемь веков изучают, переделывают ее, каждый век по своему. Его с жадностью читала юная Русь, предводительствуемая Мстиславами и Изяславами, волновавшаяся в бранных тревогах у златых врат Киева; им утешала себя Россия, стенавшая под Игом Монголов; его же повести перечитывала и припоминала Москва, торжествовавшая свои Победы над царствами Татарскими; его же старается изучить, как мудрый завет древности, и нынешняя Россия, уже знакомая с древнею наукою Греции и Рима и с современным просвещением западных государств Европы.
Судьба Несторовой летописи стоит полного изучения. В первые века ее существования большая часть его продолжателей считали труд Нестора неприкосновенною святынею и без перемен вносили его в свои продолжения; лучшим свидетельством тому служат списки: Лаврентиевский, Ипатиевский, Кенигсбергский и Троицкий, в которых, если и есть вставки из других источников, но тем не менее основный текст Нестора остался почти везде неприкосновенным. В ХV, XVI и XVII веках, когда начали составляться, так называемые, летописные сборники или энциклопедии Русского бытописания, текст Нестора подвергся большим изменениям, переделкам и пополнениям; впрочем, как святая истина, он не затерялся и в этом наплыве нововведений; это каждый может видеть в списках Никоновском, Воскресенском и подобн. Осмнадцатый и начало нынешнего века, пораженные несообразностью новых вставок и переделок, принялись очищать Несторов текст ножом исторической критики, и одни из очищателей взялись за это дело добросовестно и с глубокою учёностью, но, к сожалению, они не были достаточно знакомы с древнею литературою Руси, и потому, по необходимости, должны были опираться только на иностранных свидетельствах, и увлекшись некоторыми, наперед заданными себе, положениями, счищая не принадлежащие Нестору наплывы, едва не счистили и самого Нестора; другие, желая блеснуть новизною, ударились в невежественный скептицизм, и часто, даже не Читая самого Нестора, и вообще почти не имея никакого знакомства с Русскою древнею литературою, принялись судить и вкось, и вкривь, и торжественно решили, что вся летопись Нестора – басня и позднейшая выдумка; наконец, добросовестность, истинно ученых победила, и Нестор, как истина, восторжествовал; его текст теперь бесспорно можно принять основою истории первых веков Русского государства.
Причина, по чему летопись Нестора не затерялась в продолжении стольких веков и не уничтожилась под ножом исторической критики, доходившей до скептицизма, заключается во внутреннем достоинстве летописи. Нестор, при несомненном даре авторства, глубже и лучше всех своих современников понимал настоящую обязанность летописателя, и выполнил ее умно и добросовестно. Он описал нам древнейшую Русь без прикрас и умствований, именно так, как ее понимали ближайшие потомки, которые наизусть помнили все важнейшие события своей старины и, можно сказать, жили еще под их влиянием, а потому были лучшими и вернейшими их живописцами; он сохранил важнейшие предания своего времени во всей их простоте и безыскусственности; он нигде не решался ни на произвольные украшения событий, ни на вставки, ни на дополнения, которые так удобны и соблазнительны при описаниях туманной древности; у него везде следы неподдельной истины и светлого ума, для которого правда всего дороже на свете. Чем больше мы изучаем Нестора и углубляемся в историю описываемого им времени, тем больше и больше убеждаемся в достоверности и правильности его повествования, тем более открываем следов глубокого и многостороннего знания описываемого предмета в этом мудром отшельнике, который, кажется, для того только и удалился от сует мира, чтобы свободнее наблюдать за событиями горячо любимой родины. И после сего очевидно, почему летопись Нестора пережила столько веков; она переживет тысячелетия; она бессмертна, как голос истины; в ней мы видим древнюю Русь как бы пред глазами: это не слепок печати без теней и красок, это именно живое отражение в зеркале, удержанное мудрецом на память позднейшим потомкам и на суд веков и народов.
Чтобы увериться в достоинстве Несторовой летописи, я предлагаю здесь обзор этого бессмертного творения с некоторыми замечаниями и объяснениями, необходимыми для удобнейшего ее разумения.
Нестор начинает свою летопись словами: „Се повести временных лет, откуда есть пошла Русская земля.« Это начало показывает, что он, по обычаю всех летописцев своего времени, хотел вести историю отечества от первого расселения человеческого рода по земле, но, не имея отечественных преданий космографии, или предпочитая им современную космографию Византийцев, знаменитых тогда своею образованностью, он принял, кажется, космографию Георгия Амартола, знакомую ему в Греческом подлиннике, или в Болгарском переводе; впрочем, недовольный ею в предметах, ближайших к нему и более знакомых, он пополнил ее своими известиями.
Несторовы дополнения Георгиевой космографии, начинающиеся с слов: „До Понетьского моря на полнощные страны, Дунай, Днестр и Кавкасинские горы, рекше Угорски«, и проч., дышат неподдельною современностью и обличают в Несторе просвещенную Геродотовскую любознательность; здесь ясно виден самостоятельный писатель, а не безотчетный компилятор предшественников. Его географические и этнографические известия о современной ему Европе заслуживают полное изучение; посмотрите, как правильна и стройна его картина Европы, и как бледна и беспорядочна пред нею космография Византийца: один без сознания толкует о давно уже исчезнувших Колхиде, Молосах, Локрах, Сарматах, Таврианах и Скифах, обратившихся в одни пустые названия без предметов; другой рассказывает живо и стройно о течении Дуная, Днестра, Днепра, Десны, Припяти, Двины, Волхова и Волги, которые еще и теперь знакомы нам под именами, отмеченными в летописи; потом говорит о племенах и народах: „Ляховеже и Пруси, Чудь приседят к морю Варяжскому.« Разве это не Балтийская Померания, разве мы не найдем там и теперь потомков древних Прусов, Ляхов и Чуди? Или вот конец описания; Нестор говорит: „Римляне, Немцы, Карлязи, Вендицы, Фрягове и прочие; даже приседят от запада к полуденью, и сседятся с племенем Хамовым.« Как здесь виден самостоятельный писатель XII века! У него на юго-западе Европы потомки Афета соседят с потомками Хама; стоит заглянуть только в Западно-Европейскую историю того времени, и нам явятся Япетиды – Испанцы, живущие бок о бок с Хамитами-Маврами на Пиренейском полуострове.
Сделавши очерк космографии, Нестор переходит к истории Славян: „От сих же 70 и 2 языку бысть язык Словенеск от племени Афетова, Норци еже суть Словени. По мнозех же временех сели суть Словени по Дунаева, где есть ныне Угорска земля и Болгарска,« и пр. Как верно это показание! Мы не знаем, откуда взял его Нестор, но, очевидно, оно сказано не наобум. После глубокого изучения всех древних писателей, Шафарик ясно доказал, что древнейшие жилища Славян были по Дунаю. Нестор не мог узнать этого у Византийцев, которые сами не знали; мы не смеем также утверждать, чтобы этот инок Печерский изучал Геродота, Цезаря, Плиния и Тацита; стало быть, это самостоятельное свидетельство, чистое древнее Славянское предание о первобытной родине, сохранившееся в памяти народа в продолжении многих веков, которое и теперь еще слышится в наших народных песнях, где звучит припев: „Дунай наш, Дунай!« И это сказание тем для нас драгоценнее (ибо оно свидетельствует о неподдельной истине), и тем более мы должны благодарить бессмертного Нестора, позаботившегося сохранить эту драгоценность и передать ее нам в натуральной простоте безыскуственных украшений и вымыслов. Много ли мы найдем летописцев и историков, которые бы так ясно понимали всю важность простоты? „По мнозех же временах сели суть Словени по Дунаеви, где есть ныне Угорска земля и Болгарска.« Так и слышится тут родное предание, какой-то грустный голос народа о потерянной родине, голос, не затерявшийся в веках!
Далее у Нестора идет: „От тех Словен разидошася по земле и прозвашася имени своими, где седше на котором месте; яко пришедше седошя на реце именем Морава и прозвашася Морава; а друзии Чеси нарекошася; а се ти же Словени Хровате Белии, и Серебь, и Хорутане.« Как знакомы эти имена, сколько правды в этом, видимо простом, перечислении! Это – первобытные племена Славянские, самые древние старожилы! Где найдем указание более стройное и отчетливое об этом предмете? Кто нам даст классификацию Славянских племен более верную и подробную. А вот и второй слой Славян, позднейшее отделение от главного корня: „Волохом бо нашедшим на Словени на Дунайские, седшем в них и насилящем им; Словени же ови пришедше седоша на Висле, и прозвашася Ляхове, а от тех Ляхов прозвашася Поляне, Ляхове же друзии Лутичи, инии Мазовшане, ини Поморяне.« Здесь предание даже отметило время отделения второго слоя Славян; оно, по словам Нестора, произошло в следствие нападения Волохов; Волохами же у Славянских племен называются Кельты, как это превосходно доказал Шафарик. Следовательно, отделение второго слоя произошло во время движения Кельтических народов, которое движение нам уже известно из Римских историков.
Важнейшее известие для Русской истории заключается в описании отделения третьего слоя Славян, который первоначально вошел в состав Русского государства; отделение это произошло вскоре после второго, в следствие того же движения Кельтических народов. „Такоже и ти Словени, пришедше и седоша по Днепру, и нарекошася Поляне, а друзии Древляне, зане седоша в лесех; а друзии седоша между Припетью и Двиною, и нарекошася Дреговичи; инии седоша по Двине и нарекошася Полочане, речки ради, яже течет в Двину, именем Полота, от сея прозвашася Полочане: Словени же седоша около езера Илмеря, прозвашася своим именем, и сделаша град, и нарекоша и Новгород; а друзии седоша по Десне, и по Семи, и по Суле и нарекошася Север. Тако розидеся Словеньский язык,« Это – первые Славянские поселенцы в России, главные ее старожилы; они особенно, кажется, заслуживают внимание в этом отношении, что из них образовались знаменитые во время уделов княжения: Киевское, Новгородское, Черниговское, Галицкое и Полоцкое. Различие этих коренных племен, если не было одною из причин разделения древней Руси, то почти утвердительно можно сказать, что им преимущественно так долго поддерживалась удельная система. Это движение Славянских племен с Дуная, по Нестору, следовательно, и на самом деле, было последнее. Нестор именно здесь заключает расселение Славян: „Так розидеся Словеньский язык.«
Описавши общие первоначальные расселения Славян с Дуная, Нестор переходит к топографии нового отечества Дунайских переселенцев на Руси: „Поляком же жившим особе по горам сим, бе путь из Варяг в Греки; и из Грек по Днепру, и в верх Днепра волок до Ловоти, по Ловоти внити в Илмерь озеро великое, из него же озера потечет Волхов и втечет в озеро великое Нево, того озера внидет устье в море Варяжское, и потому морю ити до Рима, а от Рима прити потому же морю ко Царюгороду, а от Царягорода прити в Понт море, в неже втечет Днепр река. Днепр бо потече из Оковьского леса, и потечет на полдне; а Двина из того же леса потечёт, и идет на полунощье, и внидет в море Варяжьское; из того же леса потече Волга на въсток , и втечет семьдесять жерел в море Хвалисьское. Тем же из Руси может ити в Болгары и в Хвалисы на въсток, доити в жребий Симов; а по Двине в Варяги, из Варяг до Рима, из Рима до племени Хамова.« Вот он Austur-vigi Скандинавов. Это свидетельство Нестора особенно важно потому, что оно намекает на хорошее знакомство Русских с этим много-ветвистым торговым путем, соединявшим разные края Европы с Азиею, и доказывает, что этот путь был известен еще в глубокой древности; в подтверждение чего Нестор далее приводит древнейшее ему знакомое путешествие Апостола Андрея: „А Днепр втечеть в Понетьское море жерелом, еже море словеть Руское, по нему ж учил Св. Андрей, брат Петров« и проч. Это видимо простое Несторово известие о большом торговом пути, издревле проложенном чрез наше отечество, заключает в себе всемирную, глубоко-историческую, истину; оно доказывает о непрерывности торговых сообщений в этой сто- роке, от времен Геродота до Нестора.
Окончивши топографию нового отечества Дунайских переселенцев на Русь, Нестор переходит к их доисторическим древностям и рассказывает, что переселенцы сии образовали в новом своем отечестве разные независимые друг от друга владения: „Держати почаша род их Княжение в Полях; в Деревлях свое, а Дреговичи свое, а Словени свое в Новегороде, а другое на Полоте иже Полочане. От них же Кривичи, иже седят на верх Волги, и на верх Двины и на верх Днепра, их же град есть Смоленьск; туда бо седят Кривичи, то же Севера, от них.« Здесь мы видим не только какие отдельные владения образовались у наших Славян, но даже и границы каждого владения; это указание так необходимо для последующей нашей истории, что без него, при раздроблении княжеств, мы никак не могли бы избегнуть запутанности. Далее Нестор описывает Славянских соседей на Руси, не принадлежавших к их племени: „А се суть иний языци, иже дань дают Руси: Чудь, Меря, Весь, Мурома, Черемись, Мордва, Пермь, Печера, Ямь, Литва, Зимигола, Корсь, Норова, Либь; си суть свои язык имуще, от колена Афетова, иже живут в странах полунощных.« Тут же излагает и топографию сих инородцев: „на Белвозере седит Весь, а на Ростовском озере Меря, а на Клещине озере Меря же; по Оце реце, где потече в Волгу Мурома, язык свой, и Черемиси свой язык, Мордва свой язык.« Это свидетельство Нестора, по своей ясности и определенности относительно доисторических древностей Руси, заслуживает полную веру каждого ученого; многие жилища племен, указанные Нестором, и теперь еще заняты теми же племенами, другие же, хотя уже принадлежат иным поселенцам, но тем не менее добросовестные исследования ученых открывают их принадлежность племенам, замеченным у Нестора. Чем более углубляются ученые в исторические исследования о древнейших племенах нашего отечества, тем яснее становится истина сказаний Несторовых.
За изложением доисторических Славянских древностей на Руси, Нестор, в последний раз, обращается к первобытной Славянской родине, – к Дунаю: „Словенску же языку, яко же рекохом, живущю на Дунай, придоша от Скуф , рекше оте Казар, рекомии Болгаре, седоша по Дунаеви, насельници Словеном Быша. Посем придоша Угри Белии, наследиша землю Словеньску; си бо Угри почаша быти при Ираклии Цари, иже ходиша на Хоздроя Царя Перьского. В сиже времена БышаОбри, ходиша на Ираклия Царя и мало его не яша; сиже Обре воеваху на Словенех и примучиша Дулебы, сущая Словены, и насилие творяху женам Дулебьскым: аще поехати будяше Обрину, не дадяше въпрячи коня, ни вола, но веляше въпрячи 3 ли, 4 ли, 6 ли, жен в телегу и повести Обърена; тако мучаху Дулебы. Быша бо Объре телом велици и умом горди, и Бог потреби я, помроша вси, и не остася ни един Обърин; есть притъча в Руси и до сего дне: погибоша аки Обре, их же несть племени, ни наследка. По сих же придоша Печенези; паки идоша Угри Чернии мимо Киев, после же при Олзе.« Эта статья о движении народов к Дунаю, кажется, неполна и не выдержит строгой критики; в ней не упоминается ни о Готфах, ни о Гуннах, ни о других народах, волновавших Европу после Кельтов. Но тем не менее она остается замечательным указанием, как самостоятельное свидетельство, в сущности своей почерпнутое Нестором не из книг, а из народного предания. Память народа могла многое утратить; она удерживает и сохраняет потомству только то, что оставляет самое сильное и продолжительное впечатление на дух народа. Следовательно, исчисленные Нестором движения народов к Дунаю особенно были важны для Славян и оставили по себе память, сохранившуюся в веках. Рассматривая ближе это известие Нестора, мы находим, что он имел здесь два источника, народное предание и Византийские летописи. Основою сказания, очевидно, было предание; из Византийских же летописей Нестор почерпнул только обстоятельства, способствовавшие к объяснению времени описываемых народных движений: таковые обстоятельства суть: „Сибо Угри Быша при Ираклии Цари, иже ходиша на Хоздроя царя Перьского. В сиже времена Быша и Обри, ходиша на Ираклия царя, и мало его не яша,« а также выражение: „придоша от Скуф.« Все же остальное явно почерпнуто из народного предания; ибо ни производство Болгар от Козар; ни насилие Обров Дулебам, не могли быть переданы потомству ни кем другим, кроме Славян; а слова Нестора: „есть притъча в Руси и до сего дне: погибоша аки Обре,« ясно свидетельствуют, что предания сии были хорошо знакомы Русским Славянам, и что Нестор брал их не с Дуная, не с Вислы, а с Днепра; в противном случае он не мог так явно обманывать своих современников, что у них есть притча об Обрах, если бы ее не было в самом деле.
Потом Нестор опять обращается к Славянским племенам на Руси, и уже не оставляет их до самого 852 года по Р. X. Описавши последнее переселение Славянских племен за Днепр из Польши, под предводительством Радима и Вятки, он подробно рассказывает об образе жизни и обычаях разных Славянских племен на Руси, и тут же, как бы в параллель, приводит свидетельство Георгия Амартола об обычаях других народов. Эта статья служит превосходным дополнением к доисторическим Славянским древностям, и даст верное понятие о характере разных Славянских племен, в последствии вошедших в состав Русского государства, и притом намекает, что еще во время Нестора некоторые из них сохраняли свои прежние обыкновения: „Яже творят Вятичи и ныне.«
За описанием характеристики у Нестора непосредственно начинается собственно история Приднепровья описанием тамошних раздоров между племенами и нападения Хазар на эту страну, которые и покорили Полян, Северян и Радимичей. Здесь Нестор народное предание о завоеваниях Хазар пополнил сравнением некоторых обстоятельств с церковным преданием о том, как Моисей был приведен пред Фараона и как старейшины Египетские сказали, что Моисеем будет смирен Египет.
Отыскавши в Византийских летописях первое достоверное Руское происшествие, определенно отмеченное годом Византийской хронологии, Нестор немедленно приступает к составлению Хронологической таблицы для всей своей летописи и оканчивает ее годом кончины Великого Князя Святополка Изяславича: „В лето 6360 индикт 15, наченшю Михаилу царствовати, начася прозывати Руска земля. О сем бо уведахом, яко при сем цари приходиша Русь па Царь-Город, якоже пишется в летописаньи Гречестем: тем же отселе почнем и числа положим. Яко от Адама до потопа лет 2242, а от потопа до Аврама лет 1000 и 82; а от Аврама до изхоженья Моисеева лет 430; и от исхоженья Моисеева........... А от первого лета Михайлова до первого лета Олгова, Русского Князя лет 29; а от первого лета Олгова, понеже седе в Киеве, до первого лета Игорева лет 31; а от первого лета Игорева до первого лета Святославля лет 33; а от первого лета Святославля до первого лета Ярополча лет 28; а Ярополк княжи лет 8; а Володимир лет 37; а Ярослав княжи лет 40. Тем же от смерти Святославли до смерти Ярославли лет 85; а от смерти Ярославли до смерти Святополчи лет 60. Но мы на прежнее возвратимся, что ся удея лета си.« Это свидетельство прямо указывает, что Нестор начал писать свою летопись не раньше как в княжение Владимира Мономаха, ибо при жизни Святополка, естественно, он не мог доводить своей хронологической таблицы до кончины сего Великого Князя и говорить, что „от смерти Ярославли до смерти Святополчи лет 60.« Или, по крайней мере, окончание таблицы написано автором по смерти Святополка. В этой таблице встречается одно замечательное недоумение: почему Нестор не выставил в ней год прибытия Рюрика к Славянам Новгородским, а начал прямо первым годом княжения Олега? На это можно дать только один ответ: Нестор писал Киевскую, а не Новгородскую летопись; Рюрик же не владел Киевом, следовательно и год его прибытия к Славянам Новгородским, естественно, не входит в Киевскую Хронологию. Это подтверждает и самая таблица; ибо в ней выставлен первый год Олегова княжения не в Новгороде, а в Киеве. Олег сделался преемником Рюрика в Новегороде в 6387 году, который год равняется 27 году от 1-го года царствования Михаила; в таблице же сказано: „от первого лета Михайлова до первого лета Олгова Руского Князя лет 29,« следовательно, первый год Олегова княжения относится к 6390 году, именно, к тому самому, в который он убил Аскольда и Дира и завладел Киевом.
В след за таблицею, чтобы не сбиться в числах, Нестор ставит девять чисел лет, из коих первым пяти не имеет еще происшествий; к 6-му, т. е., к 6366 приурочивает крещение Болгар, к седьмому дань Варяжскую и Казарскую, с Славянских племен в нашей стороне; для осмого и девятого опять не имеет происшествий, и, наконец, с десятого, т. е., с 6370 (862), начинает собственно Русскую историю призванием Варягов-Руси к Славянам Новгородским или Ильменским.
Начиная собственно Русскую историю, Нестор, прежде всего, определяет, из каких племен составилось Русское Государство первоначально и в каком состоянии находились эти племена. По словам его, Русское Государство первоначально составилось из племен туземных и пришлых. Туземные племена одни принадлежали к Финскому поколению, с незапамятных времен поселившемуся в Северных краях нашего отечества, таковы: Чудь, Меря и Весь, топография которых уже описана прежде; другие составляли третичный слой Славянского рода, вышедший из Придунайских стран в следствие движения Кельтов: они были собственно Славяне Ильменские или Волховские, и Кривичи, жившие при верховьях Западной Двины, Днепра и Волги; пришлое же племя составляли Русь одноплеменные с Шведами, Норвежцами, Англичанами и Готами, собственно жители Скандинавского полуострова, известные у Западных писателей под именем Норманов, а у нас под именем Варягов: „Сице бо ся зваху тьи Варязи Русь, яко же се друзии зовуться Свое, друзии же Урмане, Англяне, друзии Гъте, тако и си.« Истории этого пришлого племени Нестор или не знает, или не считает нужным говорить о ней. Означая же состояние туземных племен пред временем приглашения пришельцев, говорит, что за два года до этого времени какое-то из Варяжских племен приходило брать дань на Чуди, Славянах, Мери, Веси и Кривичах; потом туземцы выгнали пришельцев и стали управляться сами собою: „И почаща сами в собе володети, и не бе в них правды, вста род на род, Быша в них усобици и воевати почаша сами на ся.« Но, утомленные распрями, они решились пригласить к себе посредника и правителя: „Реша сами в себе поищем собе Князя, иже бы володел нами и судил по праву ... И идоша за море к Варягам к Руси.... Реша Руси Словени, Чудь и Кривичи: вся земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет; да поидете княжить и володеть нами. И изъбрашася 3 братья с роды своими, пояша по собе всю Русь, и придоша старейший Рюрик сед в Ладозе, а другий Синеус на Белеозере, а третий Изборсте Трувор. От тех прозвася Руская земля Новугородьци: ти суть людие Ноугородьци от рода Варяжска, преже бо беша Словени.«
Это призвание Варягов-Руси есть самое темное место из всей Несторовой летописи; и не мудрено объяснить причину такой темноты: Нестор был Киевлянин, жил слишком через 200 лет после этого события; призвание Варягов-Руси принадлежало, собственно, к Новгородской истории, а он писал Киевскую летопись, и о Новгородских делах везде говорит вскользь, и то только по необходимой связи с историею Киева. Но, при всей краткости и видимой темноте, это описание верно предмету; в нем весь недостаток в недомолвках; в неправильности же и несообразности с последующею историею Новгорода Нестора здесь обличить нельзя. К сожалению, мы не имеем начала Новгородских летописей, которым собственно принадлежало это происшествие; кажется, Москва с намерением, из политических видов, постаралась истребить эту историческую драгоценность; и потому, для объяснения настоящего события, мы, по необходимости, теперь должны довольствоваться одними соображениями Нестерова описания с последующею историею. Вот они: Нестор говорит, что в призвании Руси участвовали Чудь, Словене и Кривичи; когда же Русские Князья, Рюрик, Синеус и Трувор, пришли по приглашению, то Рюрик сел в Ладоге, Синеус на Беле-Озере, Трувор в Изборске; потом, по смерти братьев, Рюрик роздал области своим мужам, кому Ростов, кому Муром, кому Полоцк. А по сказанию самого же Нестора на Беле-Озере жила Весь, в Ростове Меря, в Муроме Мурома, которые у Летописца не помещены в числе участников призвания; и напротив у Чуди, которая участвовала в призвании, летопись не помещает ни Князя, ни Княжого мужа; и притом у Кривичей и у Славян Ильменских Русь занимает только Ладогу, Изборск и Полоцк, прочие же города по верховьям Днепра, Двины и Волги и по Волхову оставляет не занятыми. Чудь здесь нельзя принять общим родовым названием Мери, Веси и Муромы; ибо Нестор везде отличает ее от сих последних, на пр.; „А се суть инии языци, иже дань дают Руси: Чудь, Меря, Весь, Мурома, Литва, Зимигола, Корсь,« и пр., или при известии о первой Варяжской дани: „Имаху дань Варязи из за моря на Чуди, и на Словенех, на Мери, на Всех (вероятно Веси), Кривичех.« Что все это значит? Каким образом Русь не поселяется между приглашавшими племенами и без войны занимает места, вовсе не участвовавшие в приглашении? Как объяснить эту несообразность, которая увеличивается еще более, когда Нестор далее говорит, что от тех Варягов-Руси, Новгородци прозвались Рускою землею? Как это случилось, что Русью назвались Новгородци, у которых не сидело ни Русского Князя, ни Княжого мужа, а не Ладожане, не Белозерцы, не Изборгцы, у которых поселились Русские Князья? Но все сии несообразности уничтожаются одним разом, если предположить, что Русь приглашали не три народа, а один народ Новгородцы, которые частию завоеваниями, частию торговыми связями привели в зависимость от себя весь Северо-Западный край нынешнего Русского государства. Это призвание чужеземного Князя и предшествовавшие мятежи так были обыкновенны в последующей истории Новгорода, что против их спорить нельзя. Тоже должно сказать и о других, соприкосновенных обстоятельствах, описанных Нестором. Летопись не упоминает в числе приглашателей Весь, Мерю, Мурому, между тем как пришельцы Русь поселились в их племенах. Это значит, что племена сии были в полной зависимости от Новгорода, и, как совершению безгласные, должны были беспрекословно слушать своих повелителей, которые от них даже не требовали согласия на свои распоряжения. Напротив того, Чудь, Словене, Кривичи, хотя и зависели от Новгородцев, но пользовались некоторыми правами самостоятельности, и потому Новгород, хотя для виду, должен был действовать с ними по общему согласию, но тем не менее вся эта страна принадлежала Новгороду; и летописец поступил правильно, сказавши: „и от тех прозвася Руская земля Новугородьци.« Далее, Русские Князья заняли не все города Кривичей, потому что не все племя Кривичей зависело от Новгорода, да и Новгородцы может быть некоторые Кривские города оставили за собою; то же должно сказать и в отношении к Чуди. Города, перечисленные летописцем, в которых поселились Русские Князья и их мужи, именно были только те города, которые Новгородцы дали пришельцам в кормленье, как это делалось и в последующей истории Новгорода.
Далее рождается вопрос: Зачем Новгородцы пригласили к себе чужеземных Князей? но на это отвечать уже не трудно; Нестор прямо и определительно говорить: „Реша сами в себе, поищем собе князя, иже бы володел нами и судил по праву,« или в других списках: „рядил по ряду.« А потом приглашатели у него говорят: „вся земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет; да поидете княжит и володети нами.« Против такого ясного свидетельства летописи спорить нельзя, да и нет никакой нужды; ибо и во всей последующей истории беспокойные Новгородцы постоянно нуждались в посторонних посредниках в их спорах; и все последующие Князья Новгородские были не больше, как судьи в народных распрях, княжившие на известных условиях, по которым они пользовались только определенными доходами, не касаясь ни до внутренней администрации Государства, ни до сношений с соседями, которые определялись народным вечем и были в ведении чиновников, избираемых народом. Свидетельством сему служит любая дошедшая до нас договорная Новгородская грамота, которые, хотя не восходят далее XIII века, но везде ссылаются в своих правах на древнейшие грамоты и на исконный обычай Новгорода по старине и по пошлине. Здесь может родиться вопрос: каким образом в Новгородских Князьях признать только одну судебную власть, когда они предводительствовали и Новгородскими войсками, чему летопись и история представляют много примеров? Конечно, Князья предводительствовали и войсками, но власть предводителя войск у них проистекала из власти судьи. Как в мирное, так и в военное время Новгородцы нуждались в постороннем посреднике, который бы покрывал собою все их домашние родовые расчеты. Ежели разные концы и улицы Новгорода не могли ужиться в согласии между собою и покоряться своим властям во время мира, то тем труднее было водворить согласие и подчинить их одному начальнику из их же среды во время войны; а посему, естественно, Князь, как верховный примиритель всех споров во время мира, делался, по тому же самому праву, и начальником на войне. Новгородцы всех концов или родов боялись подчиниться кому либо из своих граждан, естественно принадлежавшему к одному какому либо роду; ибо таким бы образом род его возвысился и усилился к явному унижению других, – и тем больше во время войны; при том начальники других родов, считая себя равными главному начальнику, легко могли не повиноваться его приказаниям в самых критических случаях войны. Чтобы избегнуть всех этих неудобств, оставалось одно средство: вверять главное начальство над войском тому же лицу, которое примиряло и судило их распри во время мира, т. е., Князю, который, своим главным начальством, примирял все роды, не оскорбляя ни одного, и притом помогал народу своею воинственною дружиною. Вверяя главное начальство над войском чужеродному Князю, Новгородцы ничем не рисковали; ибо Князь был очень слаб против всех родов, следовательно, не мог стеснить власти народа, который смотрел на него, как на чужеродца, и повиновался по своей воле, не снимая с себя ни права, ни возможности, отложить повиновение, в случае нужды. Начальство Князя над войском не придавало ему никакой особой власти, кроме той, которую он имел в мирное время, т. е., власти судьи и примирителя. Новгородцы охотно повиновались всем его военным распоряжениям, шли за ним в огонь и воду; но только тогда, когда уже война была решена общим приговором веча; произвольно же начинать войны он не мог, или в таком случае ему никто не повиновался; даже и в войнах, решенных вечем, Новгородцы часто оставляли своего Князя, находя его распоряжения неудовлетворительными или невыгодными для них; и, в таком случае, они спокойно возвращались домой, каковых примеров Новгородская история представляет очень много.
Коротко рассказавши историю призвания Руси в Новгород, Нестор спешит к собственно Киевской истории, к своему главному предмету: „И бяста у него (у Рюрика) два мужа, не племени его, но боярина, и ти испросистася ко Царю-городу с родом своим. И поидоста по Днепру, и идуче мимо, и узреста на горе градок и упращаста, реста: чий се градок? они же реша: были суть три братья, Кий, Щек и Хорив, иже сделаша градок, и изгибоша, и мы седим платяче дань Казаром. Аскольд же и Дир остаста в граде сем, и многи Варяги скуписта, и начаста володети Польскою землею. Рюрику же княжащу в Новегороде.« Потом описывает Аскольдов поход в Грецию, описанный и у Византийцев, которые, очевидно, здесь были источником известий и для Нестора; ибо во всем рассказе нет и тени народного предания; все показывает явные следы книги, а не живой речи; это просто сокращенный перевод из Хронографа Георгия Амартола, как доказывает и самое сравнение перевода с подлинником. Далее, Нестор, обращаясь к общей Славянской истории, упоминает о крещении Болгар, вероятно, по Болгарским летописям; потом, для связи, говорит о смерти Рюрика и о передаче правления Олегу за малолетством Рюрикова сына, Игоря. Это обстоятельство, как Новгородское, упомянутое Нестором вскользь, представляет большую важность для обще-Русской истории. Рюрик передал княжение, мимо малолетнего сына, родственнику своему, Олегу, вероятно, потому, что Новгородцы требовали себе взрослого Князя; что доказывает и последующая история, из которой видно, что они почти всегда старались удалить малолетних Князей, неспособных к личному посредничеству в народных распрях. А может быть здесь действовали и понятия того времени об опеке, что увидим после.
Смерть Рюрика и передача правления Олегу были у Нестора последними, чисто Новгородскими событиями, о которых он упомянул, по необходимой связи с Киевскою историею; далее он совершенно переходит к Киевским происшествиям, и, не сказавши ни слова о Княжении Олега в Новгороде, пишет прямо: „В лето 6390 поиде Олег, поим воя многи, Варяги, Чудь, Словени, Мерю, Весь, Кривичи, и приде к Смоленску с Кривичи, и прия град, и посади мужи свои. Оттуда поиде вниз, и взя Любець и посади мужь свой. Придоста к горам Киевским, и увиде Олег, яко Оскольд и Дир княжита, похорони вой в лодьях, а другие назади остави, а сам приде, нося Игоря детьска........... И убиша Аскольда и Дира, и несоша на гору и погребоша и на горе.... Седе Олег княжа в Киеве, и рече Олег: Се буди мати градом Руским. Веща у него Варязи и Словени, и прочи прозвашася Русью.« Из этого рассказа мы видим, что Олег пошел от Новгородцев без ссоры; ибо ему сопутствовали, кроме Варягов, воины Чуди, Словен Ильменских, Мери, Веси и Кривичей; в случае же ссоры с Новгородцами, он бы ушел только с своими Варягами. Остановка Олега в Киеве и название этого города матерью градов Руских указывает, что Олег дорожил выгодами Киевской местности, лежавшей на пути в Константинополь. И может быть Киев не был ли целию похода еще в Новгородской земле; а сопутствие Олегу Славян, Кривичей, Мери и других Новгородских данников или союзников дозволяет думать, что Новгородцы сами навели Олега на этот поход, предполагая извлечь торговые выгоды из занятия Киева, лежавшего на пути в Константинополь. Точно также они поступали и после: так для них Глеб Святославичь воевал в Заволочье, другие Князья на прибрежье Балтийского моря и по Волге. Или, скорее всего, Новгородское Вече решило послать Олега с войском только для покорения остальных Кривских городов, не признававших еще власти Новгорода. Олег же, покоривши Кривские города, Смоленск и Любечь, убедил войско сопутствовать ему в походе вниз по Днепру до Киева. Завладевши же удачно Киевом, он изменил Новгородским видам и решился остаться в завоеванном городе, зная хорошо различие между князем правящим на условиях и между Государем самодержавным. Впрочем, изменяя Новгородским видам, он, очевидно, сумел не разорвать связей с Новгородом; ибо при нем остались Новгородские Славяне наравне с Варягами: „Беша у него Варязи, Словени и прочие, прозвашася Русью. Самая хитрость, употребленная Олегом против Аскольда и Дира, показывает, что он, не вступая с ними в открытый бой, хотел усилить себя их Варяжскою дружиною. И подозрительно, не было ли у него какой либо тайной связи с этою дружиною до умерщвления Киевских Князей; иначе мудрено допустить, чтобы она равнодушно отказалась от мести за изменническое умерщвление своих предводителей. В рассказе Несторовом, как чистой поэтической легенде, или песне, сложенной в честь Олега, подробности Варяжской измены Аскольду и Диру, как вовсе непоэтические, легко могли быть опущены.
Завладевши Киевом, Олег, как самовластный Государь, немедленно стал укреплять свои владения построением городов около Днепра: „Сеже Олег нача городы ставити.« А ни он, ни предшественник его, Рюрик, не делали этого в Новгородской области, следовательно народ не дозволял им того. По крайней мере таков смысл всей Несторовой летописи относительно этого предмета; в позднейших временниках говорится о построении Рюриком городов и в Новгородской области, но достоверность или лживость позднейших временников сюда не относится; моя цель показать только смысл Несторовой летописи. Вместе с занятием Киева, Олег уставил дани Славянам, Кривичам и Мери. Очевидно, эта дань простиралась только на те племена, которые Новгородцами были уступлены в кормленье, сперва Рюрику с братьями, а после него Олегу, т. е., у Славян с Ладоги, у Кривичей с Изборска и Полоцка, у Мери с Ростова; но этой дани никак нельзя относить ко всей Новгородской области; ибо Нестор здесь ни слова не упоминает о дани ни с Чуди, ни с Бела-озера, даже не поставил словца и прочим, чем прямо указывает, что дань бралась только с исчисленных им племен. А исключение Веси или Бела-озера из числа данников Олеговых в Новгородской области заставляет думать, что Бело-озеро, уступленное Рюрику, Новгородцы отняли у Олега, или, может быть, заменили его другим каким городом у Кривичей, или Мери. Собственно с Новгорода тем более Олег не мог назначить себе дани, а только установил, чтобы Новгородцы каждогодно давали по 300 гривен Варягам, „мира деля,« т. е., той Варяжской дружине, которая назначалась в Новгород для поддержания суда и управы наместничей или посадничей, которые первоначально присылались или назначались Князем.
Далее, Нестор рассказывает о походах Олега на Древлян, Северян и Радимичей, о прохождении Угров мимо Киева, о браке Игоря и о войне с Греками. Между этими, чисто Киевскими, событиями помещены события Греческие и Обще-Славянские, очевидно заимствованные у Болгар; таковы известия: о царствовании Льва и Александра, о изобретении Славянской грамоты, и о войне Симеона Болгарского с Уграми. Это последнее известие прямо взято у Болгарского переводчика летописи Манассии. Из чисто-Русских происшествий, упомянутых Нестором в Княжение Олега, особенно замечательно мирное прохождение Угров мимо Киева. Оно, во-первых, свидетельствует, что не все чужеродные племена, проходившие сквозь Славянский земли, воевали с Славянами; почему очень натурально, что не все движения народов, происходившие в Европе по Р. X., были замечены народным преданием Славян, и Нестор прав, ежели не упоминает ни о Готфах, ни о Гуннах, когда вычислял выше движения разных народов к Дунаю. Готфы и Гунны, так как в настоящем случае Угры, прошли покойно, не тревожа Славян, и потому народное Славянское предание не оставило их в памяти; очень естественно, что Нестор не упомянул бы и о настоящем прохождении Угров мимо Киева, если бы это не было так близко к нему. Во вторых, это описание Угорского похода свидетельствует, что Несторова летопись была писана в XII столетии, а не в XIII, и тем более в XIV; ибо здесь Нестор сравнивает Угров с Половцами: „беша бо ходяще аки се Половци;« писавши же позднее XII века, он необходимо должен бы был сравнить их с Монголами, ибо Половцев тогда уже не было.
В описании похода на Грецию замечательны два места, которые указывают, что Нестор, кроме отечественных преданий об этом предмете, имел, кажется, Греческие свидетельства, теперь для нас утраченные; места эти следующие: 1-е описывая племена, участвовавшие в этом походе, Нестор в заключении говорит: „Си вси звахуться великая Скуфь.« Названия Скифами Славян, Кривичей, Чуди, Мери, Хорватов и других, в Славянских или Русских преданиях невозможно; очевидно, что у летописателя был под руками Византийский Хронограф, в котором Олегов поход назван Скифским нашествием; 2-е говоря об ужасе, который Олег навел на Греков, Нестор пишет: „И убояшася Греце и ркоша: несть се Олег, но Св. Димитрий послан на ны от Бога.« Здесь так и слышится речь Византийского летописца; у которых мы часто встречаем Св. угодников, то защитниками их воинств, то карателями; языческие Славяне или Руссы, первые слагатели предания об Олеговом походе, натурально, не знали Греческих святых и не могли говорить о них в своих преданиях.
Олеговы договоры с Греками, как словесные, так и письменные, во всем объеме своем не входят в состав настоящего обзора летописи; но, впрочем, нельзя пропустить некоторых мест, явно относящихся к настоящему делу. Исчисляя города, на которые Олег назначил уклады, Нестор ни слова не говорит о Новгороде; очевидно, что Новгород в это время уже не составлял одного государства с Олеговою Русью, хотя и платил 300 гривен и принимал Олеговых посадников. Это подтверждается и далее, где Нестор говорит: „И въспяша Русь пре поволочитые, а Словене кропийные.« Здесь летописец явно отличает от Олеговой Руси Ильменских Славян, зависевших от Новгорода и, может быть, на каких либо условиях участвовавших в походе и которых Нестор не разумеет под родовым именем Славян. Очевидно, что здесь говорится не о первопришедшей Варяго-Руси, по о Руси летописной, т. е., о всех племенах, составлявших Киевскую Олегову державу, о Варягах, Чуди, Кривичах, Мери, Полянах, Древлянах, Северянах, Радимичах, и прочих, иже, по Нестору, прозвашася Русью. Точно также, как и в городах, летописец выше начислил только Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов и Любечь, т. е., те города, которые были или заняты самим Олегом, или уступлены ему Новгородцами в кормленье, и в которых сидели Князья под Ольгом суще.
Далее, мысль Олега заключить с Греками письменный договор через четыре года по окончании войны, обличает, что Олег был в Киев не на стоянке, не на зимних квартирах, а в столиц особого самостоятельного государства, имевшего определенные границы и составлявшего его любимую собственность, о которой он заботился, как хороший хозяин, или вернее, как попечительный Государь. Иначе, зачем бы ему хлопотать о письменных договорах через четыре года после войны, и в которых нет ни слова о дани, и преимущественно дело идет о безопасной и благоустроенной торговле, которою, как видно, дорожила юная Русь; ибо заботливо старалась отстранить и ограничить все столкновения, которые бы могли произвести разрыв, или затруднить торговлю? Нестор ясно говорит, что эта мысль принадлежала не Грекам, а самому Олегу: „Посла Олег мужи свои построити мира и положити ряды межи Греки и Русью.« Эта же мысль о заключении письменного договора дозволяет думать, что Славянская грамота, изобретенная Кириллом и Мефодием, была уже известна в Киев, что также указывает на быстрое и энергическое развитие этого города, стоявшего на большой торговой дорог.