Можно долго, нудно, наукообразно рассуждать о значимости того или иного писателя. Порой удивительные образы наших дней просто и наглядно отражают высокую оценку благодарным читателем писательского труда.
В начале 90-х годов прошлого столетия летали в Канны в командировки, на кинорынки. Кому повезло, оставались на кинофестивале.
В тот раз побыли неделю в Париже, улетели в Канны, после возвращения, переехали из Орли в аэропорт Шарь де Голль, где меня ожидал приятный сюрприз от парижских коллег – пакет с посыльным. Приглашали остаться на переговоры по сценарию.
Русско-советские коллеги жутко приревновали, что снова отбываю в Париж «по делу срочно», презрели отщепенца, без прощаний отошли к стойке регистрации, оставили на произвол судьбы. «Ностальгия» по Родине неумолимо звала коллег обратно.
В этой командировке до поездки в Канны некоторые с «рьяным патриотизмом» прокололись в первый же день пребывания в Париже. Ужинали тогда в уютном ресторанчике, где не говорили по-русски. Вдруг ввалились шумные ряженые, двое парней с балалайкой и баяном, в бордовых атласных рубахах, сапогах с голенищами в гармошку. С ними девушка в кокошнике, с погремушкой. Зазывали в ресторан «Максим» песней «Катюша». Мои коллеги уже прилично подвыпили, неожиданно их пробило на патриотизм, с воплями, мол, «погнали в «Максим»!», расплатились и уехали.
Благоразумно отказался присоединиться к шумной компании. В одиночестве прекрасно отужинал, в благодарность от администрации французского ресторана получил в подарок, по желанию, десерт – горячее блюдо, крем-брюле.
Всю ночь в отеле на Монмартре колобродили пьяные русские, заняли все туалетные комнаты, отравились в ресторане «Максим».
Романтичный Париж 90-х, даже с мигрантами тех лет, это вам не беспокойный и небезопасный Париж 2000-х. Гулять в одиночестве можно было в удовольствие, даже по ночам. Можно было без предварительного заказа посидеть на первом ярусе Эйфелевой башни с видом на закат, в ресторанчике со стеклянными стенами, затем с излишней любознательностью, опрометчиво спуститься ночью к магазинам «Тотти», заблудиться в темных переулочках, остаться в живых, отбиться от грабителей и выбраться к холму с «Красной мельницей» вполне радостным и возбужденным от ночных приключений.
После возвращения из аэропорта Шарль де Голль, проводив коллег на Родину, в первый же вечер, заселившись в гостиницу близ Монмартра, я прогулял всю ночь.
Из отеля спустился по аллее к Нотр Дам де Пари, прошелся по каменному мосту через Сену, не мог не обратить внимание на, сияющий огнями, стеклянный, плавучий ресторанчик с белым роялем.
В тот приезд в Париж любопытные встречи наваливались одна за другой, значение которых оценил только в России.
В моей «рязанской» внешности даже в сумерках угадывался русский турист. Легко и непринужденно познакомился с Племянником писательницы Кодрянской, как он представился в плавучем ресторанчике с видом на собор. Проявлять свою ложную осведомленность и эрудированность не стал. Честно признался, что не знаю такой писательницы. Это не помешало зарождению наших приятельских отношений. О творчестве г-жи Кодрянской в тот вечер от собеседника я многое узнал.
Наталья Владимировна Кодрянская была лично знакома с Буниным, сохранила мебель из кабинета Бунина из квартиры на улице Оффенбаха, в 1973 году передала ее в музей И. С. Тургенева города Орла.
Магического слова «Бунин» было достаточно, чтоб я запальчиво разговорился о творчестве любимого писателя. Племянник с уважением слушал, с пониманием помалкивал. Столько цитат из Бунина, в импровизации «заводного» русского, ему не приходилось слышать, видимо, с времен второй волны эмиграции.
Племянник, в свою очередь тоже увлеченно рассказывал о «знаменитой тёте», при следующей встрече даже предоставил для прочтения ксерокопии некоторых ее записок. Такая информация в 90-х, «безинтернетных» годах прошлого столетия была весьма ценной, отложил в «долгий ящик» и сценарный архив материал о писательнице, который пока так и не пригодился.
Наталья Владимировна Кодрянская (1901-1983) — детская писательница-эмигрантка, ученица и биограф А.М. Ремизова, автор книг: «Сказки» (1950), «Глобусный человечек» и «Золотой дар» (1964) и др. В ее книге «Алексей Ремизов» (Париж, 1959) есть воспоминания о Бунине, его письма, дневники и рисунки. Н. В. Кодрянская передала в СССР письма Бунина и другие материалы своего архива. Её воспоминания написаны для «Литературного наследства».
«Хотите я познакомлю вас с Буниным?» — как-то сказала мне Галина Николаевна Кузнецова. Познакомиться с Иваном Алексеевичем было для меня большим событием. Из современников он был мне ближе кого-либо другого. С первой же встречи с Иваном Алексеевичем, в 1937 г., у нас установились дружеские, полушутливые отношения. Но это не мешало мне чуть-чуть побаиваться его… …я никак не могла привыкнуть к резким переменам в его настроении. Было несколько Буниных: один простой в обращении, очаровывавший с первого слова, - таким я его любила. А надменный, резкий, пусть резкий и не со мной, но при мне с другими, - такой Иван Алексеевич был мне чужд. Но все стушевывалось перед его душевной нежностью... …вдруг я вспоминаю, как знакомый журналист перед самым отъездом из Парижа посоветовал мне записывать все, что будет говорить Бунин, чтобы когда-нибудь этим материалом воспользоваться. Мне это до того кажется чудовищным, что я тут же все, что говорил Иван Алексеевич, стараюсь забыть. Такое отношение к Ивану Алексеевичу у меня осталось на всю жизнь. Теперь, на расстоянии стольких лет, когда Бунина нет, я понимаю, что была, пожалуй, не совсем права, но иначе поступить я не хотела и не могла!»
Гораздо позже выйдет замечательный фильм Вуди Алена «Три дня в Париже». Надо отдать должное мастеру, фильм лично меня порадовал. Оказалось, с такими несложными «спецэффектами» можно увлечь зрителя в познавательный и увлекательный экскурс во времени.
Для меня невероятные парижские встречи, все эти годы посещения Канн, Ниццы, Парижа, происходили одна за другой без особых киношных «спецэффектов».
Племянник, под таким кодовым названием проходил весь парижский период мой новый знакомый, не оставил меня без присмотра все последующие дни.
После переговоров в известной парижской телекомпании, приободренный невероятно, что интерес к моему творчеству вырос до «международного масштаба», возомнил себя если не писателем, то сценаристом с большой буквы «Сэ». Красный шарфик с сувенирным вензелем Эйфелевой башни гордо реял на моей шее. Я летел на крыльях вдохновения по бульвару к метро «Пигаль», с копией авторского контракта во внутреннем кармане пиджака. Сердце и душу грели не только сложенные вдоль несколько страниц контракта, но и размер авторского гонорара. Я еще не подозревал, что будет навязан с десяток французских со-авторов и умопомрачительная сумма во франках уменьшится до размеров российского аванса за сюжет, скажем, к «Ералашу» при главном редакторе А.Г. Хмелик.
Как оказалось значительно позже, даже запуск в производство фильма по моему сценарию не планировался, это был заведомо «ложный, экономический» ход для дополнительных заработков моих парижских коллег. В 90-х не только в России происходили такие финансовые махинации.
Окрыленного, меня тогда несло по Парижу к неведомым приключениям. И я нахватался их сполна.
У метро «Пигаль» была назначена встреча с Племянником. Мы вернулись, прошлись до метро «Анверс», где состоялась еще одна примечательная встреча, с родственником Дантеса. Выяснилось, что именно «прадедушка» второго моего парижского знакомого смертельно ранил «наше всё» - Александра Сергеевича Пушкина, но он почему-то назвался Кузеном. Я не поверил в подлинность слов моих новых знакомых, хотя как чуть позже выяснил, «кузен», в переводе с французского, означает не только двоюродное родство, но и просто «родственник».
Чтобы не направлять беседу в ближайшем ресторанчике по ненужному мне руслу, напомнил Племяннику о Бунине, что имею огромный интерес именно к этой теме. Но с полчаса выслушивал занимательную версию родственника де Антеса об уникальном петербургском клубке интриг времен барона Геккерна.
Все это было чудовищно интересно, и нашло значительно позже отражение в моем творчестве, в соавторстве с известным советским актером А.А-м., в сценарии «Аничков бал», который, за неоднозначные интриги в придворном обществе того времени, так и не был поставлен.
Петербургский клубок интриг был поистине змеиный, из которого Дантес выкрутился, не потеряв ни единого бонусного очка, ни от наследства своего «нетрадиционного» приемного папаши, ни от почитателей Пушкина, готовых растерзать французского выскочку и убийцу.
Для полного комплекта нашей милой беседы у подножия Монмартра не хватало еще встретить родственников по линии Натальи Николаевны Гончаровой.
И шо ви думаете? - как говорили в моей любимой Одессе в советские времена. После моих неудачных шуток о «другом» Петербурге (ссылался на книжку «Другой Петербург»), об известных людях той поры, причастных, так или иначе, к гибели Пушкина, Племянник с Кузеном (обозначим сего немолодого человека таким кодовым именем!) привел на другой день «десятиюродного Шурина» незабвенной Идалии Полетики. Это уж мои, извините, «десятиюродные шутки». Но все французы сносно говорили по-русски и реально являлись потомками некоторых знаменитостей из «первой волны эмиграции».
На следующий день «сценарист из Москвы» будет пребывать в шоке от наплыва в отель «Caravel» самых неожиданных родственников многих «известных писателей и поэтов первой белоэмигрантской волны». В тот день, без особых затрат на кофе и круассаны, мне удалось часа за два избавиться почти ото всех авантюристов и проходимцев, и «раскрутить» на разговор Племянника Кодрянской, из «первых», что называется, уст… хорошо, из «третьих», «пятых»… получить сведения о моем почитаемом писателе Иване Алексеевиче Бунине.
При тогдашних приличных заработках я мог себе позволить угостить, если не всю «белоэмигрантскую волну» Парижа, но с десяток «родственников» я бы потянул. Чужие родственники всегда это правильно понимают.
Единственное, на что сподобился Племянник, провел нас с Кузеном до улицы Оффенбаха, небрежной отмашкой указал на дом, где проживал когда-то Иван Алексеевич. Мемориальную доску я бы и сам нашел за неделю своих «свободных» скитаний по Парижу.
Теме Пушкина обязательно посвящу отдельную, развернутую заметку. Возможно, эти материалы пригодятся для зарисовок о приключениях русского авантюриста в Париже.
Вернемся к Ивану Алексеевичу. Тем более, что через день, французские коллеги с телевидения предложили посетить могилу Бунина на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, поучаствовать в съемках телерепортажа к очередному юбилею чтимого писателя. О чем я с гордостью поведал своим собеседникам.
Известие, что интерес к его дальнему родственнику не вызывает должного внимания, расстроила Кузена де Антеса, но не отринула от любознательного русского, «писателя экрана», так во всяком случае, он называл меня. Много позже Кузен подтвердил зародившуюся дружбу, прислал из Парижа книгу «Чемодан Клода Дантеса», изданную в России.
Тема Пушкина для меня была в тот год вторичной. Я пытался увлечь новых знакомых поэтическим языком прозы Бунина, пересказывал по памяти, немолодым уже собеседникам, «Русю», «Генриха», «Легкое дыхание», «Солнечный удар» и др., пока не растопил черствые, заскорузлые парижские сердца бывших ловеласов. Дальнейшие их россказни перешли в бурное русло баек о покорении бесчисленных красоток из «Лидо», «Мулен Руж», «Крейзи Хорс»…
На другой день я не успел вовремя убраться из отеля и вновь поимел обвал информации по «пушкинскому» направлению. Выделив, как самого сдержанного и саркастичного, «десятикратного» Шурина Идалии Полетики, из коллектива желающих поделиться «жареными» фактами развратной жизни петербургского двора. Отвлекая от навязчивой пушкинской темы, я пригласил Шурина прокатиться на Монпарнас к могилам Сартра и Мопассана. Все остальные русскоговорящий «пришельцы» были удручены внезапными переменами интереса русского «писателя экрана» и остались попивать заранее проплаченный «кофий» в холле отеля.
«Caravel» с экипажем «всевозможных» родственников русских знаменитостей уплыла прочь с попутным ветром, что надувал в паруса чрезмерно активный в своих красочных россказнях Кузен де Антес, пропагандируя, как «кризисного менеджера», своего дальнего-предальнего родственника барона Геккерна.
Ранним утром следующего дня со съемочной группой распаковывал телеаппаратуру на аллейке близ могилы Бунина. Мнимый или явный, родственник Полетики, сонный и злой, как следует не позавтракал «отельными» круассанами с джемом, потоптался рядом минут десять, исчез так же внезапно, как и появился на борту гостиничной «каравеллы». Русский писатель, хотя и лауреат Нобелевской премии, его совершенно не интересовал.
Миловидная ведущая французских новостей, затянутая в модный прикид от Шанель, с напомаженным личиком куколки Барби, безупречно, с первого дубля, отработала текст по Бунину перед могилой писателя. Телевизионщики мгновенно собрали аппаратуру, сложили обратно в кофры, стремительно отправились на выход. Надо было готовить материал к эфиру.
О приблудном русском даже не вспомнили. И это славно. Без спешки и суеты я обошел кладбище, наткнулся на могилы Нуреева, Гиппиус и Мережковского, Виктора Некрасова, Галича, Тарковского, белогвардейцев, дроздовцев и алексеевцев, с потрясающими надписями на надгробиях.
У могилы Тарковского встретил одного из первых эмигрантов с детьми, бывшего нашего актера Льва Круглого. Спросив разрешение, подснял актера у могилы Тарковского в беседе с детьми на видеокамеру VHS, которая была почти всегда при мне.
В то время на могиле стоял деревянный крест, лежали на надгробной плите размотки фото- и кинопленки, комсомольский значок, с десяток советских монеток, оставленные посетителями. Эти монетки навели меня на одну прелюбопытную мысль. Я вновь отправился к могиле Бунина.
По пути, с изумлением к простому и грандиозному символу Веры, я в молчании простоял перед внушительным деревянным, почерневшим крестом на могиле князя Чавчавадзе с короткой надписью на дощечке «Воскреснем!».
Вернулся к могиле Ивана Алексеевича. И не напрасно. Суетливые французские телевизионщики не отсняли самого главного, на мой взгляд, символа, который отражал реальную значимость русского писателя для читателей всего мира.
У подножия креста стоял скромный глиняный горшочек. Я высыпал на могильную плиту из горшочка с полсотни монеток. Выяснилось, только за весну могилу Бунина посетили люди из 47 стран.
Более всего, меня поразила монетка в 15 мэнге из Монголии.
Люди со всего мира, из Австралии, Новой Зеландии, Германии, Бразилии, Монголии приезжали на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, приходили к могиле любимого писателя, оставляли малую толику своего внимания в виде монетки.
Можно долго, нудно, наукообразно рассуждать о популярности того или иного писателя. Порой удивительные, реальные образы наших дней в виде россыпей монеток наглядно отражают невероятную оценку писательского творчества самим благодарным читателем.
(Прим. Недавно удалось скачать аудиоверсию, утерянной мной в 90-х годах, книги «Чемодан Клода Дантеса» Владимира Фридкина, физика и «пушкиниста». Любопытная информация о реальной любви Н.Гончаровой и Жоржа Шарля Дантеса (д’Антеса), подтвержденная письмами Гончаровой к Дантесу, когда он проживал уже во Франции со своей женой Екатериной Гончаровой в Эльзасском городке Сульц – семейном гнезде Дантесов. Клод Дантес, чей чемодан с ценными письмами лег в основу не только этой книги, являлся правнуком Жоржа Дантеса).
(продолжение следует)