Продолжу "Круг чтения ОС", в котором мы обращаемся к лучшим литературным произведениям, которые, хотя бы небольшими фрагментами, так приятно и радостно бывает перечитать! Хочу снова обратиться - уж очень я его люблю к И. Гончарову с его "Обломовым", и привести еще один отрывочек, который, будто фотокамерой, выхватывает сценки из жизни царской Руси. Напомню, что задумывалось и писалось это произведение как "острая социальная критика" общества того времени. Но, Господи, что бы написал Гончаров сегодня?! Думаю, живи он в наши дни, он бы просто спился с тоски - в лучшем случае. Но прежде, чем окунуться, хотя бы через литературу, в простую русскую жизнь безжалостно растерзанной, расстрелянной, раскулаченной, умученной эпохи, хочу привести хотя бы некоторые факты (хотя по фактам, по цифрам царской Руси я писал подробно в отдельной публикации), чтобы у читателей не создавалось впечатление, что русские люди только и делали, что спали на печи, водили хороводы и вкусно ели.
И тут мне на помощь пришел уважаемый читатель, священник о. Димитрий Марченко, который в своих интересных комментариях помог мне собрать и представить некоторую дополнительную статистику по экономике и развитию царской России. Он написал несколько страниц, и я потихоньку буду кое-чем из этого прекрасного и достоверного статистического материала с вами делиться - в качестве вступления к литературным отрывкам. Вместе - статистика и литература - являют перед нами подлинную картину жизни в царский период России. Итак, на страничку - слово о. Димитрию Марченко, а потом вернемся к Гончарову с его описанием жизни в типичной русской деревне. Без прикрас. Критично:
"Железную дорогу Россия начала строить одной из первых! Но, гигантские российские реки - главное препятствие для железной дороги. Строить кусками нет смысла - вот главная причина нашей отсталости в металлургии! Соединить всю Россию железной дорогой - стало смыслом жизни Царя Николая II. И этот ВЕЛИКИЙ ТРУЖЕНИК НА ТРОНЕ её построил! Железная дорога стала основой могущества Российской Империи, СССР и России сегодня. Заводы получили уголь - вся Российская промышленность рванула вперёд, как никогда ни до, ни после. Царь Николай II принял Россию с отставанием в металлургии от Англии в 20 раз, а в конце 1916 отставали только в 3 раза - мы стремительно догоняли Англию и обогнали бы, если бы нас не постигла катастрофа 1917 года. Царская промышленность могла строить линкоры, а сталинская нет! "Измаилы" уже были спущены на воду - СССР смог строить такие корабли только в середине 1980-х с лагом в 70 лет! И так во многих отраслях промышленности.
СССР всю жизнь пытался догнать Российскую Империю, в 1980-х кое в чём догнал (мало в чём) - и тут новая катастрофа 1991! Трансконтинентальная Тихоокеанская железная дорога США, строилась с 1863 по 1869 год (6 лет и 4 месяца), составила 3000 километров. Тихоокеанская железная дорога в Канаде строилась 10 лет (1875-1885 гг.). Цари создали лучшую в мире школу мостостроения, построили мосты через гигантские реки и Транссиб - это определило развитие заводов на 100 лет вперёд!"
Да, напомню, что сегодня в России меньше на несколько тысяч протяженность железных дорог, чем было при "царе горохе". И еще напомню, что народонаселение в России при том же "кровавом", "ужасном" (Добрейшем, Возлюбленном - на самом деле!) государе Николае увеличивалось быстрее, чем в какой-либо стране. Это был почти исключительно рост за счет внутреннего прироста - на 52 миллиона увеличилось количество русского населения при последнем государе. И по прогнозам ученых того времени к началу 21-го века при самых скромных прогнозах население России должно было перевалить за 1 (а по некоторым подсчетам за 1, 5) миллиард человек! Но вместо этого население России уменьшилось с тех пор. Но не будем о грустном. Скоро это переменится, Господь нам обещал - и сделает. А пока давайте снова немного отдохнем душой в том мире, в котором люди жили при государе. Итак, слово критически настроенному Гончарову:
Полдень знойный; на небе ни облачка. Солнце стоит неподвижно над головой и жжет траву. Воздух перестал струиться и висит без движения. Ни дерево, ни вода не шелохнутся; над деревней и полем лежит невозмутимая тишина — все как будто вымерло. Звонко и далеко раздается человеческий голос в пустоте. В двадцати саженях слышно, как пролетит и прожужжит жук, да в густой траве кто-то все храпит, как будто кто-нибудь завалился туда и спит сладким сном.
И в доме воцарилась мертвая тишина. Наступил час всеобщего послеобеденного сна.
Ребенок видит, что и отец, и мать, и старая тетка, и свита — все разбрелись по своим углам; а у кого не было его, тот шел на сеновал, другой в сад, третий искал прохлады в сенях, а иной, прикрыв лицо платком от мух, засыпал там, где сморила его жара и повалил громоздкий обед. И садовник растянулся под кустом в саду, подле свой пешни, и кучер спал на конюшне.
Илья Ильич заглянул в людскую: в людской все легли вповалку, по лавкам, по полу и в сенях, предоставив ребятишек самим себе; ребятишки ползают по двору и роются в песке. И собаки далеко залезли в конуры, благо не на кого было лаять.
Можно было пройти по всему дому насквозь и не встретить ни души; легко было обокрасть все кругом и свезти со двора на подводах: никто не помешал бы, если б только водились воры в том краю.
Это был какой-то всепоглощающий, ничем непобедимый сон, истинное подобие смерти. Все мертво, только из всех углов несется разнообразное храпенье на все тоны и лады.
Изредка кто-нибудь вдруг поднимет со сна голову, посмотрит бессмысленно, с удивлением на обе стороны и перевернется на другой бок или, не открывая глаз, плюнет спросонья и, почавкав губами или поворчав что-то под нос себе, опять заснет.
А другой быстро, без всяких предварительных приготовлений, вскочит обеими ногами с своего ложа, как будто боясь потерять драгоценные минуты, схватит кружку с квасом и, подув на плавающих там мух, так, чтоб их отнесло к другому краю, отчего мухи, до тех пор неподвижные, сильно начинают шевелиться, в надежде на улучшение своего положения, промочит горло и потом падает опять на постель как подстреленный.
А ребенок все наблюдал да наблюдал.
Он с няней после обеда опять выходил на воздух. Но и няня, несмотря на всю строгость наказов барыни и на свою собственную волю, не могла противиться обаянию сна. Она тоже заражалась этой господствовавшей в Обломовке повальной болезнью.
Сначала она бодро смотрела за ребенком, не пускала далеко от себя, строго ворчала за резвость, потом, чувствуя симптомы приближавшейся заразы, начинала упрашивать не ходить за ворота, не затрогивать козла, не лазить на голубятню или галерею.
Сама она усаживалась где-нибудь в холодке: на крыльце, на пороге погреба или просто на травке, по-видимому с тем, чтобы вязать чулок и смотреть за ребенком. Но вскоре она лениво унимала его, кивая головой.
«Влезет, ах, того и гляди, влезет эта юла на галерею, — думала она почти сквозь сон, — или еще… как бы в овраг…»
Тут голова старухи клонилась к коленям, чулок выпадал из рук; она теряла из виду ребенка и, открыв немного рот, испускала легкое храпенье.
А он с нетерпением дожидался этого мгновения, с которым начиналась его самостоятельная жизнь...
Между тем жара начала понемногу спадать; в природе стало все поживее; солнце уже подвинулось к лесу.
И в доме мало-помалу нарушалась тишина: в одном углу где-то скрипнула дверь; послышались по двору чьи-то шаги; на сеновале кто-то чихнул.
Вскоре из кухни торопливо пронес человек, нагибаясь от тяжести, огромный самовар. Начали собираться к чаю: у кого лицо измято и глаза заплыли слезами; тот належал себе красное пятно на щеке и висках; третий говорит со сна не своим голосом. Все это сопит, охает, зевает, почесывает голову и разминается, едва приходя в себя.
Обед и сон рождали неутолимую жажду. Жажда палит горло; выпивается чашек по двенадцати чаю, но это не помогает: слышится оханье, стенанье; прибегают к брусничной, к грушевой воде, к квасу, а иные и к врачебному пособию, чтоб только залить засуху в горле.
Все искали освобождения от жажды, как от какого-нибудь наказания господня; все мечутся, все томятся, точно караван путешественников в аравийской степи, не находящий нигде ключа воды.
Ребенок тут, подле маменьки: он вглядывается в странные окружающие его лица, вслушивается в их сонный и вялый разговор. Весело ему смотреть на них, любопытен кажется ему всякий сказанный ими вздор.
После чая все займутся чем-нибудь: кто пойдет к речке и тихо бродит по берегу, толкая ногой камешки в воду; другой сядет к окну и ловит глазами каждое мимолетное явление: пробежит ли кошка по двору, пролетит ли галка, наблюдатель и ту и другую преследует взглядом и кончиком своего носа, поворачивая голову то направо, то налево. Так иногда собаки любят сидеть по целым дням на окне, подставляя голову под солнышко и тщательно оглядывая всякого прохожего.
Мать возьмет голову Илюши, положит к себе на колени и медленно расчесывает ему волосы, любуясь мягкостью их и заставляя любоваться и Настасью Ивановну и Степаниду Тихоновну, и разговаривает с ними о будущности Илюши, ставит его героем какой-нибудь созданной ею блистательной эпопеи. Те сулят ему золотые горы.
Но вот начинает смеркаться. На кухне опять трещит огонь, опять раздается дробный стук ножей: готовится ужин. Дворня собралась у ворот: там слышится балалайка, хохот. Люди играют в горелки.
А солнце уж опускалось за лес; оно бросало несколько чуть-чуть теплых лучей, которые прорезывались огненной полосой через весь лес, ярко обливая золотом верхушки сосен. Потом лучи гасли один за другим; последний луч оставался долго; он, как тонкая игла, вонзился в чащу ветвей; но и тот потух.
Предметы теряли свою форму; все сливалось сначала в серую, потом в темную массу. Пение птиц постепенно ослабевало; вскоре они совсем замолкли, кроме одной какой-то упрямой, которая, будто наперекор всем, среди общей тишины одна монотонно чирикала с промежутками, но все реже и реже, и та наконец свистнула слабо, незвучно, в последний раз, встрепенулась, слегка пошевелив листья вокруг себя… и заснула.
Все смолкло. Одни кузнечики взапуски трещали сильнее. Из земли поднялись белые пары и разостлались по лугу и по реке. Река тоже присмирела; немного погодя и в ней вдруг кто-то плеснул еще в последний раз, и она стала неподвижна.
Запахло сыростью. Становилось все темнее и темнее. Деревья сгруппировались в каких-то чудовищ; в лесу стало страшно: там кто-то вдруг заскрипит, точно одно из чудовищ переходит с своего места на другое, и сухой сучок, кажется, хрустит под его ногой.
На небе ярко сверкнула, как живой глаз, первая звездочка, и в окнах дома замелькали огоньки.
Настали минуты всеобщей, торжественной тишины природы, те минуты, когда сильнее работает творческий ум, жарче кипят поэтические думы, когда в сердце живее вспыхивает страсть или больнее ноет тоска, когда в жестокой душе невозмутимее и сильнее зреет зерно преступной мысли, и когда… в Обломовке все почивают так крепко и покойно.