ВОСПОМИНАНИЯ О НИКОЛАЕ ВЛАДИМИРОВИЧЕ ТИМОФЕЕВЕ-РЕСОВСКОМ
К.А. Склобовский
ЧАСТЬ I
В «хорошей квартире»
(продолжение)
Известно, что в финансовом отношении ТР жили достаточно скромно. Сам НВ до отъезда в Германию не удосужился получить диплом об окончании университета, поэтому в отделе кадров ИМРа он числился как «заведующий отделом без высшего образования» и получал зарплату мнс без степени. ЕА, имеющая степень кандидата биологических наук, занимала должность «мнс со степенью». Такая ситуация сохранялась до тех пор, когда по многочисленным обращениям коллег и учеников ВАК присвоил НВ степень доктора наук «gonoris causa». Крупные статьи в бюджете ТР занимала подписка: они выписывали до трёх десятков естественнонаучных, кибернетических изданий, около десяти центральных газет (см. у АЯ). Всегда, а в последние годы особенно, НВ был жертвой многочисленных побирушек: сам он не мог отказать никому, постучавшемуся в дверь с протянутой рукой. Когда в доме были люди, таких попрошаек гнали, но зачастую Дед оставался дома один...
Поэтому угощение во время наших постоянных чаепитий было достаточно скромным: на столе стояло блюдо с кексиками, сухариками, сушками, нарезался сыр. Другое дело во время больших сборов гостей. Обычно гастрономические деликатесы, вина привозили гости из Москвы, обнинцы устраивали своеобразную складчину. Специальностью некоторых дам были торты, хорошо помню так называемую «безёвую доску», которую пекла Таня Иванова, жена Ильича, - большой торт, верхним слоем которого служил толстый слой воздушного безе. Нужно было иметь особое умение, чтобы во время выпечки слой взбитых белков не осел и не превратился бы в тонкую жёсткую корку.
У меня была другая специальность. Я унаследовал от матери некие кулинарные способности, а от дядюшки состав и технологию приготовления настоящего салата Оливье, восходящую к ещё дореволюционным технологиям московских рестораторов. Безусловно, это не был так распространённый в молодёжной среде «эмалированный тазик» со смесью варёной картошки, варёной колбасы, лука и зелёного горшка, кое-как заправленный очень дефицитным в те времена майонезом (две баночки в праздничном заказе). Достаточно сказать, что «полный» салат требовал не менее 10 - 12, лучше 15 компонентов, а приготовление большой порции занимало у меня не менее полудня. Когда такой салат подавался, на стол НВ обычно комментировал, обращаясь к одной из гостий: «СилОса я обычно не ем! СилОсом положено питаться лишь скотам бессловесным. Но Кириллушкин силОс и сам ем, и Вам, сударыня, рекомендую!» Такая похвала из уст Деда, который, действительно, овощей не ел, поверьте, была для меня куда важнее, чем хорошие оценки за выполненный большой проект.
Когда в доме ТР появлялись гости из дальних мест, особенно с Кавказа, из Армении, то на столе появлялось очень хорошее вино. Пожалуй, лучший в своей жизни коньяк я пробовал на семидесятилетии НВ. Это был какой-то особенный, очень выдержанный грузинский коньяк, который преподнёс Деду тогдашний замдиректора ИМРа Ричард Ипполитович Габуния. Как правило, бывала на столе и водка, довольно часто это были мои настойки.
Когда я в первый раз предъявил свою чесночно-перечную настойку, по рецепту, вычитанному у Солоухина и, поэтому, называемую у нас дома солоухинкой, Дед заявил, что это ни какая не солоухинка, а классическая еврейская корчемная «Пейсаховка»; под этим именем эта настойка и продолжает жить.
В своё время НВ попил немало, в последние годы врачи пить ему категорически не разрешали, поэтому в праздники к его прибору ставили специальный «фальшивый» стопарик, который выглядел как нормальная рюмка, но за счёт прозрачного толстого дна имел крохотную вместимость, - кубиков 10 – 15. Не отказывала себе от одной рюмочки и ЕА.
Не хочу, чтобы у читателя создалось впечатление благостности от моих пребываний в тимофеевском доме. Зачастую у НВ возникали внезапные вспышки необузданной ярости, когда он впадал в неистовство и дико кричал. Очень громко орал он при чтении первых вариантов статей сотрудников, которые приносили ему. Иногда, уже входя из нашей квартиры на лестницу, можно было услышать, как Дед орал на несчастного аспиранта. Выражения типа «Бред собачий!» можно было относить к изысканно-вежливым. Впрочем, под горячую руку попадали не только аспиранты, но и маститые московские биологи, которые сотрудничали с Дедом. В такие минуты я, конечно, в гости не ходил.
Вспышку ярости могла спровоцировать и какая-то казалось бы нейтральная реплика в ходе нейтрального разговора. Почему-то особенно часто под дедов гнев попадал Коля Горбушин, постоянно ухитрявшийся влезть невпопад. Со мной это случилось только один раз, когда я заявил что-то неодобрительное об услышанном краем уха исследовании Эфраимсона, выяснившем, что некоторые психические заболевания «менделируют» – т.е. передаются по наследству по самым простым законам Менделя. В тот момент самого Эфраимсона я ещё не знал, я его увидел в Обнинске позже, не знал и о том уважении, которое Дед питал к этому человеку. Досталось мне хорошо…
Самый неожиданный «взрыв на чистом месте» произошёл во время празднования Нового года ещё тогда, когда ЕА была жива. Народу было не слишком много, из москвичей, как всегда на Новый год, Пасху и Николу Зимнего, была Наташа Реформатская, - дочь ближайших друзей ТР, почти что член семьи. С её отцом НВ учился в московской гимназии, а мать была соученицей и близкой подругой ЕА; именно к Реформатским приехали в Москву ТР из многолетней ссылки в начале хрущёвской оттепели, когда впервые выехали в свет. Новогоднее застолье началось задолго до двенадцати часов, хорошо ели и пили, было, как всегда, шумно и весело. Подошла полночь, начали готовить бокалы под шампанское и включили телевизор, для того чтобы чокнуться под бой курантов. Встали, чокнулись, поздравили друг друга с Новым годом и все были готовы сесть и продолжить. По телевизору передавали гимн, на который никто не обращал внимания; Дед остался стоять, стояли и все остальные, кроме Маши, которая демонстративно села. Судя по всему, уже тогда среди интеллигенции в Москве начало входить в моду достаточно показное диссидентство, о котором мы, провинциалы, понятия не имели. Тут-то и взорвался Дед: он кричал, что она «дура, соплячка, должна уважать гимн страны, в которой живёт». Реакция НВ была настолько неожиданна, что все казались придавленными. НВ бушевал минут пять, но Маша, имевшая, судя по всему, характер не менее крутой, осталась сидеть. Кое-как ЕА сумела отвлечь Деда, громко заговорив на какую-то другую тему. При праздновании следующих Новых годов предусмотрительно выключили телевизор с последним ударом курантов…
Следует сказать, что эта вспышка гнева отражала очень интересную особенность характера Деда: он, как настоящий гражданин и европеец, отдавал дань внешним категориям государственности. Во время обычных вечерних разговоров никогда не было ни антиправительственных, ни антисоветских тем, что, впрочем, не удивительно для людей, прошедших лагеря и ссылку. Не поднимали эти темы и гости, чтобы не провоцировать Деда. И на работе Дед был лоялен к «власть предержащим» и своего мнения о них никогда не высказывал. Впрочем, это Деду не помогло, доносы в Горком на него писали постоянно.
The summing up
Подводя итоги, могу сказать, что первые годы жизни в Обнинске, пока дети росли, город бы молод и чист, первые годы работы в ИМРе, пока институт был молод и все, казалось, работали весело и вместе, и замечательные вечера в открытой квартире Тимофеевых-Рессовских под эгидой (так как это понимали греки) Елены Александровны были, вероятно, самыми лучшими днями и годами моей жизни.