ВОСПОМИНАНИЯ О НИКОЛАЕ ВЛАДИМИРОВИЧЕ ТИМОФЕЕВЕ-РЕСОВСКОМ
К.А. Склобовский
ЧАСТЬ I
В «хорошей квартире»
(продолжение)
Через несколько лет, когда мы переехали в более удобную квартиру в другом доме на расстоянии трёх кварталов от Солнечной, бывать у ТР я реже не стал. С членами этого кружка нас связывали и дружеские отношения вне тимофеевской квартиры. С обоими Володями я много часов бродил по окрестным лесам, ревниво наблюдая сколько белых есть в других корзинах; особенно активно относился к поискам грибов Володя Корогодин.
Один из завалабов Экспериментального сектора, - Александр Михайлович Повереный, в отделе которого тогда работала Рита, и с которым я был в относительно приятельских отношениях, - очень хотел попасть в это «высшее» общество, связанное с ТР. Он услышал о том, что я с Володями хожу по грибы, и стал активно набиваться в попутчики. Однако раньше мы договорились никого посторонних в лес не брать, чтобы не разрушать очень приятную атмосферу наших грибных походов. Я оказался в неудобном положении и, выкручиваясь, ляпнул: «Нет, Александр Михайлович, от тебя слишком много шума!», что, впрочем, соответствовало истине: АМ был человеком бесцеремонным и очень, по южному, громогласным. За этот ляп я нажил себе в его лице многолетнего недоброжелателя.
Саша Ярилин на многие годы стал моим ближайшим другом. Вместе с ним мы летом путешествовали пешком по Северу, для того чтобы увидеть замечательные деревянные церкви в тех местах, для которых они были предназначены, вместе готовили и проводили удивительные вечера для Общества книголюбов, о Пушкине, символистах и др.; венцом был вечер посвящённый Велемиру Хлебникову, причём это происходило в те времена, когда поэзию акмеистов и футуристов не издавали уже четыре десятка лет. Не было недели, чтобы мы не встретились два-три раза. Очень нужна эта дружба и сейчас, но расстояние в сто километров между Москвой и Обнинском с каждым годом становится всё больше…
На сборищах в квартире ТР не было никаких обязательных тем, никто не ставил никаких особых целей: пили чай, слушали музыку, рассматривали художественные альбомы, слушали неторопливые рассказы самого НВ.
Наша и ТР квартиры были одинаковыми: трехкомнатные, с центральной большой проходной и двумя маленькими комнатами; такие квартиры в Обнинске называли «распашонками». Если для нашей семьи из шести человек она была неудобна, то ТР разместились в ней свободно. В маленькой комнате (~12 кв. м), выходившей на север, была спальня ЕА, в другой маленькой комнате (~8 кв. м), выходившей, так же как и большая, на юг, во двор, был кабинет НВ, в котором он спал. В спальне ЕА стояли её неширокая кровать, небольшие платяной шкаф, письменный столик и трюмо. В кабинете НВ у окна во всю ширину комнаты стоял громадный письменный стол и был широкий диван. На письменном столе в раз навсегда установленном порядке высились стопки естественнонаучных журналов, в одной свежеполученные, ещё не просмотренные, вторая - просмотренные, но не читанные, третья – прочитанная.
Тут же лежал череп хищника размером приблизительно 15х7х5 см. Когда в гостях у НВ появлялся свежий гость - биолог, этот череп вручался гостю с просьбой определить вид, к которому принадлежал этот череп. Грамотный зоолог должен был по зубам понять, что череп принадлежал представителю семейства кошачьих, что он мал для тигра и леопарда, но крупен для кошек. Оставалась единственная возможность – рысь; «высшим пилотажем» считалась способность назвать её по-латыни: «Felix lynx”. Однако немногие выдерживали это испытание, поскольку зоология, как и сравнительное естествознание, давно уже были предметами немодными, молодёжь больше увлекалась молекулярной биологией. Сам же НВ высоко ценил фундаментальное естественнонаучное образование (Гордо - «Я мокрый зоолог!» - т. е. специалист по пресноводным организмам) и несколько презрительно относился к «ДНКанию» - занятию, не связанному с реальными биологическими объектами. Поскольку я не был биологом, а относился к «низшей», по сравнению с биологией и физикой, и «вонючей» касте химиков, то этому испытанию я не подвергался.
В большой комнате во всю длину стоял стол, за которым в праздники ухитрялись размещаться более тридцати человек. Всё остальное пространство в квартире занимали книжные стеллажи. Особенный стеллаж во всю стену большой комнаты с пола до потолка был уставлен картонными коробками-кляссерами, в которых хранилось несколько тысяч оттисков, собираемых ещё со времён Берлин-Буха. Разбирая очередную статью аспиранта или сотрудника, НВ мог сказать: «Возьми-ка вон ту коробку, там оттиски NN, прочти внимательно и перепиши всю свою галиматью по-новой» или «Вон книжка стоит, ты её не видел? – Посмотри!»
На стенах в кабинете, свободных от стеллажей, был «биологический иконостас»: фотографии многих учёных – биологов. Другая часть этого «иконостаса» находилась в рабочем кабинете НВ в экспериментальном секторе.
Наш «кружок» рассаживался раз и навсегда определённым образом. Во главе стола, спиной к окну и балконной двери, в кресле с высокой спинкой сидел НВ. Зимой из широкого окна дуло, было прохладно. Кто-то из иностранных визитёров узнал об этом, и бывший коллега НВ, лауреат Нобелевской премии Дельбрюк, кстати сказать, получивший свою премию за работы, начатые ещё до войны под руководством НВ, с оказией прислал альпинистскую пуховку. С осени до весны эта пуховка постоянно была на плечах НВ. ЕА занимала противоположный торец стола. Когда разговор затягивался, она, напоив нас чаем, считала обязанности хозяйки выполненной и удалялась к себе. На «нижнем» конце стола, по обе стороны от ЕА садились два Володи. Остальные рассаживались так: по одной стороне стола «ошую» от НВ Саша Ярилин, дальше я и Коля Глотов. Другую сторону стола оставляли для «непостоянных членов».
Когда собиралось много гостей и места за столом не хватало, то «свои» обычно отправлялись в кабинет на диван, откуда можно было и слышать то, что происходит в большой комнате, и где можно было спокойно трепаться, не мешая общению гостей с НВ. В праздники туда же, в «мальчишник», с большого стола похищалось несколько тарелок с закусками и пара бутылок.
Вечерами часто устраивались «концерты по заявкам». Коля Глотов обычно заказывал фортепьянный концерт Сен-Санса, Саша, – либо концерт Грига, либо «Весну священную» Стравинского, ну а мы с Володей Ивановым – «Наурскую лезгинку» с пластинки донского хора Сергея Жарова.
Об этом хоре, созданном в Берлине после эмиграции донцов из Крыма, НВ любил рассказывать, ругательски ругая при этом Александровский хор («Народу целая рота, а звука нет! У пятнадцати певцов Жарова песни звучат во много раз сильнее!, Жаль только что тенора кончились, какие-то прибалты поют!»). Сам НВ до войны певал с этим хором партию баса в балладе о Кудеяре и в православных службах, поскольку церковную службу он знал превосходно.
А уж начав говорить о Жаровском хоре, НВ переходил на службу Тимофеевского рода в казачьих войсках, далее на судьбу выехавших из России донских казаках и о той роли, которую они сыграли в начале тридцатых годов в Аргентино-Парагвайском конфликте.
Дивизия донских казаков, приглашённая правительством Парагвая после «Галипольского сидения» разгромила регулярную аргентинскую армию и позволила Парагваю приобрести несколько десятков тысяч квадратных километров «ничейной» земли, из-за которой и произошёл конфликт. За это парагвайское правительство отвело казакам столько земли в южно-американских пампасах, сколько они захотели освоить.