Помню, как он впервые появился. Я тогда не сразу поняла, что это за звук. Ко мне никто и никогда не приходил, и за несколько лет в этой квартире я впервые услышала, как звучит мой дверной звонок. Какое-то парализующее жужжание — слышишь его и не можешь пошевелиться. Тогда я не почувствовала, что этот звук предвещает что-то страшное. А стоило бы.
Что я вообще делала в тот момент? Как всегда — вспоминала что-то. Сидела в плетеном гамаке возле подоконника и смотрела на старые плёночные снимки, читала и без того сотню раз перечитанные письма, перебирала содержимое шкатулки: камни, мелкие подарки, билеты в кино, в театр, билеты на поезд — я ничего не выбрасываю.
Пришлось подняться и подойти к входной двери. Прошла мимо закрытой комнаты — я снимала двухкомнатную квартиру, но вторая комната была всегда заперта. Я старалась не шуметь: в случае чего можно притвориться, что меня нет дома. Полутьма, в которой я по привычке обитала, могла меня выручить. Подойдя к двери, я узнала, что, оказывается, у меня есть дверной глазок.
Он ведь тогда отвлек меня от чего-то важного… Я смотрела в окно, на чернеющее небо, на голые ветки деревьев, которые качались от ветра и зазывали меня куда-то своими скрюченными пальцами. Они звали меня, но я не хотела идти в эту тему, в этот февраль. И я вспоминала свой ясный Крым, маму, детство у моря. Сейчас там должно быть уже тепло.
В дверном глазке, на что бы ты ни посмотрел, всё будет выглядеть как жуткий сон. Какое-то туманное изображение с искаженными пропорциями. За дверью стоял невысокий молодой человек. Кажется.
Всякий раз, когда мне нужно взять себя в руки и заняться дипломной работой, я становлюсь очень рассеянной, и что угодно может меня отвлечь. В окно вообще лучше не смотреть — только настроение портить. Как я только оказалась в этом городе, который построили из холодного ветра и серых облаков? Снаружи лёд, бетон, черные кусты, сырой снег, падающий с неба. Взять бы краску поярче и исправить всё это уродство. Я уселась в гамак, похожий на капсулу, скрестила ноги, чтобы полностью утонуть среди подушек и пледа, и вспомнила рассвет в Феодосии. Триста солнечных дней в году. Морской теплый ветер. Так я сидела, пока на улице не стемнело, и я не увидела свое отражение в окне. Затем раздался этот противный звонок, напоминающий электрошокер и своим звуком, и воздействием.
Я открыла дверь и убедилась, что нельзя доверять дверным глазкам. Это был не молодой человек, а, наоборот, старик, причем очень древний, я таких и не видела раньше. Только он был одет современно: ветровка, кроссовки. Всё это ему ужасно не шло и выглядело глупо. Глубокие морщины, язвочки, редкие седые волосы, а еще крупный нос и большие обвисшие уши, какие часто бывают у людей в его возрасте. Видно, что он старался держать спину прямо, и у него плохо получалось.
— Привет-привет. Ну и погодка, да? Весь промок. Я мимо шел и подумал заскочить, а то давно тут не был, сама понимаешь. Кха-кха.
— Простите, мы знакомы?
— Нет, конечно, но я жил тут раньше, лет сто назад. Вот время было! А ты давно здесь?
— Почти четыре года.
— Учишься, значит, подруга?
— Да, учусь. А что вас, собственно…?
— А я учился на историческом факультете. Много историй могу рассказать. Хорошее время было. Кха-кха. Можно я войду?
Я не помню, зачем отвечала на его вопросы и как вообще разрешила ему войти. Всё происходило так быстро, что я и подумать не успевала. Он говорил без пауз, отвечал за долю секунды, разве что иногда прерывался на кашель. И вот он уже в коридоре снимает свою красную ветровку и сбрасывает кроссовки. Остается в каких-то желтых носках с цветочками.
Еще я обратила внимание на его руки — все пальцы в этих мерзких шишковидных узлах. Руки медленно двигались, когда он говорил. Они рисовали в воздухе разные фигуры, и я не могла оторвать от них взгляда. Гипноз какой-то.
— А! Я смотрю, гамак еще висит. Тоже любил в нем сидеть. Так это я его и прикрутил давным-давно. Сколько пыли у тебя, надо же, но у меня столько же было. Кха-кха. И запах знакомый. Ты знаешь, что запахи остаются в памяти лучше всего? Я часто вспоминал, как это место пахнет. Вообще-то я фотограф, но когда работы стало мало, то эта квартира оказалась не по карману, и мне пришлось переехать. А пойдем на балконе постоим? Меня зовут Валя, кстати, Валентин.
Меня тоже звали Валя, но я ему об этом не сказала, да он и не спрашивал. Только махнул своей узловатой рукой, и мы отправились на балкон. Он шел впереди, а я плелась за ним, как собачонка. На балконе мы стояли так близко друг к другу, что я слышала хрипы в его груди. Засмотрелась на его спортивную одежду — правда, он как будто на пробежку собрался — и на глубокие морщины, в ложбинки которых можно спрятать карандаш или…
— Сигарету? Нет? Вообще-то я тоже редко курю — и без того кашель замучил. Люблю иногда вспомнить былое, а сигарета — это для меня все равно что машина времени. Эх, хорошо было летом на этом балконе курить. Вообще-то я родился в 51-ом, летом. Хотел быть историком, учился, но ещё в молодости увлекся фотографией. До сих пор снимаю на пленку. Приятно, когда прошлое можно в руках подержать, да? А фотографии в телефоне — они что есть, что нет. Все события были так давно, что я до конца не понимаю, было это взаправду или нет, а фотографии помогают ничего не забыть. Что думаешь?
Я начала привыкать к старику. Что-то в нас было общее. По крайней мере, я хорошо понимала, о чем он говорит, и сама думала об этом не раз. Мы еще долго потом сидели на кухне, пили чай, вспоминали. Он говорил и плавно двигал руками, а я внимательно слушала и чувствовала себя как в полусне. Он долго не хотел уходить, но я его и не торопила. Он рассказал о своей молодости, людях, путешествиях. Оказалось, что он был в Крыму. А потом встал и ушел так же неожиданно, как и появился. Сказал, что еще заскочит. Я закрыла дверь и тут же пришла в себя.
Что это было? На часах два ночи. У меня недоделанная работа, а я потратила столько времени на разговоры с незнакомым стариком, который ворвался ко мне в дом. Лучше об этом никому не рассказывать. Ноги стали подкашиваться. Меня пошатнуло, и я ударилась об дверь запретной комнаты. Кожа на руках стала очень чувствительной. Жарко. Кажется, я начала заболевать. Неужели он так быстро заразил меня своим кашлем?
На следующий день я проснулась с небольшой температурой и головной болью. Несмотря на это, решила заняться учебой. Сначала долго откладывала, помыла посуду, пропылесосила пол. Это почему-то не помогло — пыль по-прежнему скатывалась в клубки по углам. Потом сидела в гамаке и что-то вспоминала. В итоге собралась только к вечеру и открыла ноутбук, чтобы приступить к делу, но опять отвлеклась, потому что вспомнила сегодняшний сон.
Мне снился дом у моря и прогулка с мамой вдоль берега. Мама тогда нашла голубой агат, который сейчас лежит в моей шкатулке. Иногда я слишком сентиментальна, признаю. Я посмотрела в окно — с неба падал даже не снег, а какие-то грязно-желтые куски слякоти. Я достала агат и крепко сжала в кулаке. Может, это поможет вернуться в тот прекрасный день или хотя бы обратно в сон. Почему я сейчас не у моря? Вдруг жужжание дверного звонка пронзило меня током.
Нет, только не сейчас! Неужели опять он? Я шла к двери, но не хотела открывать, хотела только посмотреть, кто там, и притвориться, что меня нет дома... Мой пол с паркетом елочкой предательски скрипел. А еще я запнулась у двери и уронила шкатулку с трельяжа. Пришлось открыть.
Мы опять проговорили до ночи, сидя на кухне. Его невозможно было остановить.
— Не хочу тебя отвлекать, но не мог не зайти. Вчера ведь так хорошо поговорили. Мне кажется, мы очень похожи, Валя. Ты знаешь, в этой квартире было много пыли, и я никогда не мог понять, откуда она берется. Кажется, это была и не пыль вовсе, а шерсть. Точно-точно, это была шерсть, может, до меня здесь жила огромная собака, а потом шерсть осталась, и я её всё убирал и убирал, но она почему-то не исчезала и не исчезала. А сейчас она есть, есть? Кха-кха. Может, у меня из-за пыли такой кашель? А вообще я снимал две комнаты: спал здесь, а та, закрытая, была моей фотолабораторией. Могу я сейчас туда заглянуть?
Я внезапно очнулась от этого гипнотического монолога, от его усыпляющего голоса.
— Она заперта.
— Почему?
— Не знаю, всегда была.
— Странно. А мне казалось, что она всегда открыта. Ну ладно, поздно уже. Мне пора, подруга.
Я не помню, как он ушел. Помню только эту слишком фривольную фразу «Сладких снов», которую он крикнул через закрытую дверь. В тот момент у меня сильно кружилась голова, и я еле дошла до комнаты. Я лежала на кровати, не раздеваясь, и в голове носился голос старика и последняя фраза, которая эхом повторялась из раза в раз. «Сладких снов. Сладких снов». В итоге я ни то уснула, ни то провалилась в обморок.
Утром я решила проверить вторую комнату. Взяла холодную дверную ручку и попыталась опустить ее вниз — та не поддалась. Значит, он не гипнотизер и не ясновидящий, а просто старик, возможно, помешанный. Конечно, стоит только посмотреть на его одежду, и вопросов не останется. Мне стало отвратительно о нем думать. Больше я его не впущу.
Температура сегодня стала выше. Я вышла в аптеку. Шла, замерзая и трясясь от озноба. Дома, улицы, люди — всё было как в тумане; всё теряло свои привычные очертания и пугало новым, неизвестным видом, как если бы я смотрела на всё это через дверной глазок. Неясно — был туман в действительности или только в моем воображении. Мое и без того рассеянное сознание не могло собраться в одной точке и что-то осмыслить. Я шла, не смотря по сторонам, как обычно, а двигалась механически, как заведенная игрушка. Мысли о старике, дурное самочувствие, жужжание — всё смешалось в единый клубок, нитки которого душили меня, пока я тонула в море тяжелого тумана. Холодно. А в Крыму в это время уже всё зацветает. Каким бы трудным ни был этот маленький поход в аптеку, он мог хотя бы благополучно закончиться.
Я медленно поднималась по лестнице. Нужно было самой преодолеть три этажа — в доме нет лифта. Держалась за перила, пытаясь справиться с головокружением, и часто останавливалась, чтобы передохнуть. Когда я, стоя перед своей квартирой, пыталась найти ключ, то услышала, как внизу хлопнула металлическая дверь подъезда. Этот хлопок даже рассеял туман в голове: я сразу поняла, что это старик и он идет сюда. Я посмотрела в лестничный пролет и увидела на перилах первого этажа его уродливую руку и красный рукав ветровки. Эта рука скользила по перилам всё выше и выше.
Я начала волноваться и не знала, как лучше поступить: зайти ли в квартиру и притвориться, что меня нет дома, или подняться выше на этаж и переждать, пока он уйдет. Если бы я выбрала первый вариант, то гремела бы ключами и дверью так сильно, что он мог бы догадаться, что я дома. Я посмотрела вниз — рука была уже на втором этаже. Не помня себя, я побежала что было сил на четвертый этаж и замерла, вслушиваясь в шаги. Я тяжело дышала, боялась пошевелиться и создать лишний шум. Тем временем старик подошел к двери и нажал на звонок. Я замерла.
А что, если он меня видел? Мог видеть на улице или как я заходила в подъезд. Я начала дышать еще тише, вслушиваясь в шорохи и кашель, пытаясь по ним понять, что он думает, знает ли, что я прячусь. С другой стороны, я долго поднималась по лестнице, еще и останавливалась, а в это время старик мог быть далеко на улице и не видеть меня, если он, конечно, не следил за мной всю дорогу. Главное — не выдавать себя шумом и ждать, когда он уйдет.
Старик позвонил еще раз, затем робко постучал: он стучал действительно тихо, хотя в тот момент мне слышалось, как он гремит кулаком изо всех сил. Дальше я слышала какие-то скрипы и шарканья по бетонному полу. Мое сердце билось уже с удвоенной силой, и я боялась, что он услышит эти удары. Воздуха не хватало, еще немного, и я могла бы упасть в обморок. Почему я вообще должна от кого-то прятаться?
Наконец он ушел. Я дождалась, пока хлопнет металлическая дверь внизу, прежде чем спустилась на свой этаж. Было ужасно жарко. Я скинула пальто, после чего без сил опустилась на кухонный диван и заплакала. Голова болела больше, чем утром, дышать было тяжело, всё тело перестало слушаться. Сидела так около получаса и пыталась успокоиться. Наконец взяла себя в руки и вошла в комнату. Там всё было на месте: два окна, одна кровать, гамак, разбросанные фотографии, агат, оставленный на закрытом ноутбуке, шкатулка на зеркале. Всё как раньше.
Я легла на кровать и стала обдумывать то, что со мной происходит. Он не казался одиноким стариком, ищущим внимания, но и преследователя в нем нельзя было заподозрить. В его образе было что-то потустороннее. Рядом с ним ты чувствуешь, что он не человек вовсе, а что-то совсем иного рода. Что-то нематериальное.
Хотела написать письмо маме и рассказать всё, что случилось. Может, тогда станет не так страшно. Но сил писать уже не было, и я открыла деревянную шкатулку и достала оттуда старые письма. Читая одно за другим — успокаивалась.
Спустя пару часов голова разболелась. Я лежала и боялась пошевелиться. Жар сменялся ознобом, играя друг с другом наперегонки. Паутина домыслов и догадок обвивала сознание и не давала свободно развернуться ни одной внятной мысли. Я боялась, что старик снова придет вечером, будет звонить и стучать своим огромным кулаком с шишковидными узлами. Оставит на двери вмятины и разобьет хрупкий глазок. Может, если я не открою ему несколько раз, то он перестанет сюда ходить? Я закрыла глаза, так ничего и не решив, и заставила себя ни о чем не думать. Так я лежала долгое время, пока не уснула.
Когда я открыла глаза, в комнате было уже темно и очень холодно. Так холодно, что казалось, пар идет изо рта. Может, я забыла закрыть форточку? Главное — было темно. Значит, я спала не меньше пяти часов. Сознание ко мне вернулось: сейчас все казалось ясным, живым и настоящим. Я пыталась пошевелиться, но ничего не получалось. Единственное, на что хватило сил — это поправить одеяло и устроиться поудобнее головой на подушке. Болезнь отступила. Теперь я могла более ясно все воспринимать. Вот комната, кровать, гамак, журнальный столик, на котором стоит большое растение; вот деревянные стены и рамы окон — я дома.
Вдруг я начала слышать какие-то шорохи. Сперва незначительные и ненавязчивые, но потом эти шорохи усилились и, в конце концов, сменились скрипом и каким-то шарканьем, похоже, кто-то еле передвигал ноги на старом паркете: на узорном паркете, промежутки которого были забиты пылью. Вслушиваясь в звуки, я пыталась догадаться, откуда они исходили, и поняла, что это не могли быть соседи. Звуки казались намного ближе, чуть ли не в полутора метрах от меня, или даже у изголовья, или в самой голове, как галлюцинации. Я с ужасом поняла, что все эти лязги и шорохи доносятся из соседней закрытой комнаты. Ошибки быть не могло — я понимала это так же ясно, как то, что сейчас ночь и это моя комната, и я это я, а не кто бы то ни было другой. По телу прополз холод, руки были неподвижны, как гвоздями прибитые к кровати. И эта беспомощность пугала не меньше, чем то, что я сейчас слышала за стеной. Все это время сознание оставалось ясным и трезвым, поэтому я могла слышать каждую ноту в этой жуткой симфонии скрежета и скрипа, к которым неожиданно добавился звук дверного звонка, который один, без лишнего сопровождения, мог свести с ума своим нервным, душеизводящим жужжанием.
Звуки все усиливались, и не оставалось сомнений, что за дверью закрытой комнаты что-то происходит. Там кто-то был, кто-то прятался и давал об этом знать, создавая страшный шум. Может, это галлюцинации? Но ясность и отчетливость звуков мешали в это поверить. Но почему я не могу двигаться, почему не могу встать, чтобы защитить себя от опасности, хотя бы попытаться защитить? Почему все это так несправедливо? Ветка стучала по стеклу, просила ее впустить.
Вдруг я услышала то, о чем и представить не могла — за стенкой раздался кашель. Я сразу его узнала и оцепенела настолько, что и головой не могла пошевелить. Нет, пожалуйста. Хватит меня преследовать. Вместо этих слов — жалобный, отчаянный стон и мычание. Его кашель смешивался со скрипом паркета, дверными хлопками и звонком; кажется, он снова начал стучать, громко стучать в деревянную дверь. Я опять начала слышать, вернее чувствовать, стук своего сердца. Тем временем кашель усиливался и доходил уже до таких глубоких и страшных хрипов, что был похож на рычание диких животных.
Сперва ненавязчивые звуки теперь стали настоящим шумом и усиливались с каждой секундой, как звук приближающегося поезда, который вот-вот налетит на меня, прикованную к кровати, как к рельсам. Кашель стал похож на раскаты грома. Я плакала и бормотала что-то, стонала от страха и звала на помощь, чувствуя слезы на своем лице. Я закрыла глаза в надежде забыться, но шум только усиливался. Удары в дверь начали звучать в такт с моим сердцем, а звонок раздавался, стоило мне только снова открыть глаза. Я решила не открывать глаз, хотя бы для того, чтобы звонок перестал так оглушать, но один раз сдалась и открыла.
Он был здесь. Прямо у изголовья. Он стоял в своей красной ветровке и смотрел в мои открытые глаза. Старик молчал и возвышался надо мной огромным черным столбом. Его выражение лица было спокойным, будто не происходило ничего необычного, будто стоять здесь в темноте было для него привычным делом. Вся комната в одну секунду наполнилась визгом, который заглушил предыдущий шум, одиноким и острым криком в пустой квартире. Но старик никак на него не реагировал и стоял, как древнее изваяние.