А не любо ли нам, братия,
воспеть слово да былое
о ратной повести полка Игорева,
Игоря Святославича?
Так начнём же песнь сию
по былинам сего времени,
а не по замышлению Бояна!
Боян то, он,– Вещий,
как пожелает, кому песнь творить,
то белкой растекается по дереву,
серым волком течёт по земле,
сизым орлом парит в облаках.
Помню, говорит он,
усобицы первых времён.
В ту пору запускали в небо десять соколов на стадо лебедей:
И ту, которую, первой соколы настигали,
та предкам песнь запевала –
старому Ярославу,
да храброму Мстиславу,
который зарезал Редедю перед его Касожескими полками,
затем прекрасному Роману Святославичу!
Боян же, братия, не десять соколов
на стадо лебедей пускает,
но свои персты вещие
на живые струны возлагает;
они же сами князьям славу рокотают.
Так почнём же, братия, повесть сию
от старого Владимира, до нынешнего Игоря
того тяготила мысль о владениях своих,
следуя веяниям мужества сердца своего;
наполнился князь духом ратным,
и решил он свои храбрые полки навести
на землю Половецкую
за землю Русскую!
И воззрит тогда Игорь
на светлое солнце,
И видит от него тенью
всех его воинов покрыло.
И сказал Игорь дружине своей:
«Братья и дружина!
Лучше же в бою пасть;
нежели полонённым стать,
так всядем же, братия,
на своих борзых коней,
да посмотрим синего Дона»!
Одолела Каръна похотью мысли князя о Славе ратной,
а Жалья ему худое знамение затмила.
«Хочу бо , – речёт, – копьё преломить
о конец поля Половецкого,
с Вами, Русичи, либо голову свою сложить,
либо из шлема Дона испить»!
О, Боян, соловей старого времени!
Если ты бы мог эти полки воспеть,
Ты ведь скачешь соловьём по Древу Мысли,
умом паришь под облаками,
свиваешь Славы обе нити,
того и нашего времени!
Рыщешь по тропам Трояна
сквозь поля да на горы.
Воспеть бы ты смог песнь Игорю.
Того внука Святославова:
"Не буря соколов занесла
на поля широкие –
то стаи галок бегут
к Дону Великому».
Так с чего мне начать песнь,
о Вещий Боян,
Велесов внуче?
Начнём петь им со славы:
«Кони ржут за Сулою –
звенит слава в Киеве;
трубы гудят в Новограде –
вьются на ветру стяги в Путивле!»
Игорь дождался мила брата – Всеволода.
И сказал ему ярый богатур Всеволод:
«Один брат, один есть свет светлый –
Ты, Игорь!
Оба есть мы Святославича!
Седлай бо, брат,
своих борзых коней,
а мои уже готовые стоят,
осёдлали их ранее, ещё у Курска!
А мои то ярые куряне – слаженные ратники,
под гул труб пеленались,
в шлемах лелеялись,
с острия копья выкармливались!
Все пути им ведомы,
все яры им знакомы,
У их луков тетивы – натянуты,
колчаны у них – отворёны,
сабли в ножнах узорчатых – изострёны;
сами скачут, словно волки бусые по полю,
В поисках себе Чести, а князю Славы»!
И вступил Игорь князь в златые стремена свои,
и поехал по чистому полю.
Солнце ему тьмою путь затмевает
ночь стонами грозы птиц пробудила;
вой звериный поднялся,
филин в ночи прилетел –
и кличет сверху дерева,
велит прислушаться – земле невиданной:
Волге
и Поморью,
и Посулью,
и Сурожью,
да Корсунью,
и тебе Тмутороканьский болван!
А половцы неготовыми дорогами
побежали к Дону Великому:
Скрипят телеги в полуночи,
кричат распуганные лебеди.
Игорь к Дону своих воинов ведёт!
Уже беду их птицы по дубам ожидают,
волки по ярам грозу накликают,
Орлы клекотом на кости человечьи зверей созывают;
Лисицы брешут на багровые щиты.
О Русская земля! Уже за Шеломянем еси!
Лишь утренняя мгла начала растворяться,
заря светом на горизонте засияла,
рассвет пенье соловьиное усыпил;
Уж говор галок пробудился.
Русичи широкие поля червлёными щитами преградили,
В поисках себе – Чести,
а князю – Славы!
В пятницу поутру
потоптали они язычников полки половецкие,
и, рассеявшись стрелами по полю,
помчали воины красивых девок половецких,
а с ними их злато,
да покрывала узорные,
и дорогие ожерелья!
А коврами узорными и япончицами длинными,
да простыми кожухами половецкими,
начали они мосты мостить по болотам
и грязным местам.
И разжились ценным узорочьем половецким:
багровый Стяг,
бела Хоругвь
червлёна Чёлка,
да Стружие в серебро закованное –
всё храброму Святославичу!
А к вечеру, задремало в поле Олеговичей храброе гнездо.
Далече залетело!
Не было оно порождено:
ни обиде;
ни соколу;
ни кречету;
ни даже тебе, чёрный ворон –
поганый половчине!
А Гзак бежит серым волком по степи,
Кончак ему путь правит к Дону Великому.
Ранним утром нового дня
Свет кровавые зори возвещает;
чёрные тучи с моря идут,
хотят затмить четыре Солнца,
а в тучах трепещут синие молнии.
Быть грому великому!
Идти дождю стрелами с Дона великого!
Тут всем копьям поломаться,
тут всем саблям затупиться
о калёные шлемы половецкие,
на реке на Каяле,
у Дона Великого!
О Русская земля! уже за Шеломянем еси!
То не ветра, а Стрибожьи внуки, веют с моря стрелами калёными
на храбрые полки Игоревы.
Земля гудит,
реки мутно текут,
пыль поля покрывает,
Стяги возвещают:
половцы идут от Дона,
и от моря,
и со всех сторон русские полки обступили,
Дети бусовы клином поля окружили,
а храбрые русичи оградились червлёными щитами!
О, ярый богатур Всеволод!
Ловко ты стоишь в обороне,
метко прыщешь в воинов стрелы калёные,
гремишь о шлемы мечами харалужными!
Где, батыр, поскачет,
своим златым шлемом посвечивая,
там лежат головы язычников половецких.
Порублены саблями калёными шеломы аварские,
тобой ярый богатур Всеволод!
Но не праведным путём пошёл на подвиги ратные,
А гордыней ведомый,
выбрали Каина раннюю дорожку, братия.
Неужели позабыта честь и жизнь,
и град Чернигов, да отца златой престол,
да своей милой, желанной и прекрасной Глебовны,
её нравы и обычаи?
Бывали вече Трояновы;
минули лета Ярославовы;
ходили полки Олеговы,
Олега Святославича.
Этот Олег мечом, крамолу ковал
и стрелы по русским землям сеял.
Как вступит в златые стремена свои во граде Тмутараканьи,
так звон его слышит аж давний Великий Ярославль,
а сыну Всеволодовича, Владимиру,
всё утро уши закладывает в Чернигове.
Бориса же Вячеславича Слава на суд привела,
храброго и молодого князя
у Канина ручья зелёным покрывалом укутала,
пал он за обиду Олегову.
С той же Канины Святополк полелеял отца своего
между угорскими иноходцами
прямо ко Святой Софии в Киеве.
Тогда при Олеге Гориславиче,
сеялись и росли усобицы,
а в них таяли жизни внуков Даждьбога;
Из за распрей княжеских сокращался век человеческий!
Тогда по Русской земле редко пахари покрикивали,
но часто вороны граяли,
между собой трупы деля,
а галки свою речь говорили,
желая полететь на поживу.
То были те рати, и то были те полки,
а об этой битве и не слыхано!
Спозаранку до вечера,
с вечера до рассвета,
летят стрелы калёные,
гремят сабли о шлемы,
трещат копья булатные
в поле незнаемом,
посреди земли Половецкой.
Чёрная земля под копытами костьми была посеяна,
да кровью орошена обильно:
Взойдя кручиной по земле Русской!
Что мне шумит,
Что мне звенит –
вдали рано перед зорями?
Это Игорь полки поворачивает:
Жаль бо ему милого брата Всеволода.
Бились день
билися другой;
на третий день к полудню, пали стяги Игоревы.
Тут братушечки и разлучилися на берегу быстрой Каялы;
Тут им, кровавого вина досталось;
Тут пир свой окончили Русичи:
Сватов напоили, а сами полегли
за землю Русскую.
Никнет трава жалостно,
А дерево тугой к земле преклонилось.
Уже бо, братия, невесёлая година восстала,
Уже пустыня былую силу собой покрыла.
Проросла обидой в силах Даждьбожьего внука,
вступила девою на землю Троянову,
Восплескала лебедиными крылами
на синем море у Дона;
плескаясь в море, потопила она изобилья времена.
Усобицы княжеские, обрекали Русь на погибель от язычников,
И говорил брат брату:
«Это моё, и то моё же»!
И начали князья про малое
«это великое» молвить,
и сами друг на друга вражду ковали.
А язычники со всех сторон с победами приходили
на землю Руськую.
О, далече, зашёл сокол птиц побивая – прямиком к морю!
А Игоря храброго полку не воскресить!
Вслед за этим Каруна, и Жалья
поскакали по Русской земле,
Смог окутал муки людей объятых розой пламени.
Жёны русские зарыдали, причитая:
«Уже нам своих милых лад
ни мыслью смыслить,
ни думою сдумать,
ни очами узреть,
а злата да серебра не потеребить».
И застонал, братия, Киев кручиной,
а Чернигов напастями охватился.
Тоска разлилась по Русской земле;
обильно печаль течёт посреди земли Русской.
А князи сами на себя вражду ковали,
а язычники с победами рыскали по Русской земле;
взимая дань по девице белой, с каждого двора!
Те два храбрых Святославича, –
Игорь и Всеволод –
пробудили зло старое,
которое прежде отец их смог усыпить –
Святослав Киевский, был грозный и великий:
тогда притрепал ниц половцев своими сильными полками,
да мечами булатными,
наступил на землю половецкую,
притоптал холмы и яры,
взмутил реки да озёра,
иссушил ручьи и болота.
А Кобяка - язычника из лукоморья,
с его железными великими полками половецкими,
словно вихрь унёс:
и тогда пал ниц Кобяк во граде Киеве,
во граднице Святослава.
А немцы и венеды,
греки да моравы
поют славу Святославу,
а Игоря кают,
ведь он богатства утопил на дне Каялы – реки половецкой, –
русского золота насыпав сполна.
И пересел Игорь из седла княжеского,
в седло кочевника.
Приуныли забралы городские,
а веселье поникло.
А Святослав смутный сон видел
в Киеве на горах высоких:
«В сию ночь, – говорит, – с вечера укрывают меня
чёрной паполомой
на кровати тисовой;
и зачерпывают мне вино синее,
с мрачным осадком смешанное;
а тощие вдовы язычников павших
осыпают моё лоно крупным жемчугом,
и нежат меня.
Уже крыша без кровли
в моём тереме златоверхом.
В сию ночь с вечера
серые вороны грают у Плесецка,
на болонье, оковывают кисти мои в путы железные
и несут меня к синему морю».
И отвечали бояре князю своему:
«Уже, княже, тоска ум полонила твой;
ведь два сокола слетели
с отцовского престола золотого
поискать города Тмуторакань,
захотелось им испить из шлема Дону.
Но уже соколам нашим крылья подрезали
саблями половецкими,
а самих опутали путинами железными».
Темно было на третий день:
то два солнца померкли,
оба багряных столпа погасли,
а с ними молодые месяцы –
Олег и Святослав –
тёмной мантией печали обволоклись
и в море грусти погрузились,
И пробудилась у Хиновьев большая отвага.
На Каяле на реке, тьма свет покрыла –
а по Русской земле рассеялись половцы,
словно гнёзда пардужьи.
Уже сменилась хвала на хулу;
Уже обратилась воля в неволю;
Уже сорвался див на землю.
Вот уже готские красивые девы
спешат на берег синего моря:
звеня русским златом,
воспевают время Бусово,
Восхваляют месть за Шарухана.
А мы уже, друзья, лишены веселия!
Тогда великий Святослав
изронил из уст своих золотое слово
со слезами смешанное
и изрёк он слово своё:
«О, мои сыновья, Игорь и Всеволод!
Рано вы начали ходить на Половецкую землю
мечами сверкать,
да себе славы искать!
Вы ведь без чести побеждали,
без чести кровь язычников проливали
Веяния храброго сердца
в булате жестокости заковали,
и буйством закалили.
Зачем содеяли это моей серебряной седине?
А ужь давно не вижу власти я
сильного,
и богатого,
воинства брата моего – Ярослава,
с его черниговскими боярами,
и с могутами,
и с татранами,
и с шельбирами,
и с топчаками,
и с ревугами,
и с ольберами.
Они ведь без щитов, с ножами засапожными,
одним лишь кличем боевым своим полки побеждают,
звеня славой своих прадедов.
Но сказали соколы мои:
Помужаемся сами:
Славу прадедов себе похитим,
а новую между собой поделим!»
А видано ли, братия, старому помолодеть?
Коли сокол в линьке бывает,
то он с высока птиц бьёт;
не даст своего гнезда в обиду.
Несёт зло это – нежелание князьям мне помогать:
Кручиной времена обернуло.
Вот уже у Римова застонали люди под саблями половецкими,
а Володимир пал израненным.
Кручина и тоска сыну Глебовичу!
Великий княже Всеволод!
Не сможешь ты в мыслях прилететь издалека
отцовского престола поблюсти?
Ты ведь можешь Волгу вёслами расплескать,
а Дон шлемом вычерпать!
Если бы ты был здесь,
то были бы рабы их наги,
а кочевники буйные порезаны.
Ты ведь можешь из шерешир своих дубовых,
Осыпать землю вражью огненным градом –
Удалые сыны Глебовы.
А вы, богатуры Рюрик, и Давыд!
Не ваши ли воины
в злачёных шлемах по крови плавали?
Не ваши ли храбрые дружины
сейчас рыкают, словно туры,
изранены саблями калёными
в поле незнаемом?
Вступите, господа, во златые стремена свои
за обиду этого времени,
за землю Русскую,
за раны Игоревы
ярого тура Святославича!
А ты Галицкий Осмомысл Ярослав!
Высоко сидишь
на своём златокованом престоле,
подпёр ты горы Угорские
своими полками железными,
перекрыв королевский путь,
затворив на Дунае врата,
перевозишь купеческие товары по горам сквозь облака,
суды рядишь по Дунаю.
Грозные воины твои по землям текут,
отворяешь Киеву врата,
Постреливаешь с отцовского золотого престола
султанов заграничных.
Стреляй, господин, Кончака,
поганого кочевника,
за землю Русскую,
за раны Игоревы
ярого тура Святославича!
А вы богатуры Роман, и Мстислав!
Храбрые мысли несут Ваш ум на дело
Высоко плаваете на дело в буесте,
Парусами, словно сокол крыльями на ветрах ширитесь,
желая яростно птицу одолеть.
Имеете кольчуги кованые
под шлемами латинскими.
Пали те земли, на какие ходили вы
и многие станы –
Хиновы,
Литвы,
Ятваг,
да Деремел.
И Половцы свои сулици повергали,
Да главы ниц свои в пол опускали
под тяжёлыми мечами харалужными (булатными).
Но уже, князю Игорю,
померк яркий солнца свет,
а на древке знамени его, стяг листья обронил:
по Роси и по Суле города поделил.
А Игорева храброго полка не воскресить!
Дон, княже, ты кличешь
и манишь князей на победы.
Олеговичи, храбрые князья, поспели на брань...
А Ингвар и Всеволод,
и все три Мстиславича,
не худого гнезда шестикрылы,
где вы!
Вы ведь победным жребием
себе власть добыли!
Где Ваши золотые шлемы
и сулицы ляшские,
и булатные щиты?
Заградите полю врата
своими острыми стрелами,
за землю Русскую,
за раны Игоревы
ярого тура Святославича!
Уже и Сула не течёт серебряными струями
ко граду Переяславлю,
И Двина болотом потекла
к тем грозным половчанам.
А под гиканье язычников
один лишь Изяслав, сын Васильковича,
позвенел своими острыми мечами
о шлемы литовские,
Притрепав славу деду своему, Всеславу,
а сам под червлёными щитами
на искровавленной траве,
был притрёпан литовскими мечами,
и истекая кровью юной он сказал:
"Дружина твоя, княже,
крыльями птичьими уж приоделась,
а звери их кровь полизали".
Не было тут ни брата Брячислава,
ни другого - Всеволода.
Один лишь он изронил
сквозь златое ожерелье,
жемчужную душу
из храброго тела своего.
И уныли голоса,
поникло веселие,
трубы трубят городские!
Ярославовы внуки и Всеславовы!
Уж приопустите стяги свои,
вонзите свои мечи в узорные ножны.
Уже пора выйти из дедовой славы.
Вы своей враждой
начали наводить язычников
на землю Русскую,
на нажитое Всеславом.
И теперь насилия больше стало
от земли Половецкой!
На седьмом веке Трояна
выпал Всеславу жребий
о девице себе любой (Киеве).
Он стоя на клюках между лошадей,
прискакал ко граду Киеву
и прикоснулся стружием копья
о престол золотой киевский.
Спрыгнув с него обернулся лютым зверем,
а в полночь из Белграда,
рано утром в объятьях синей мглы,
с трёх укусов отворил врата Новгороду.
Разбив славу Ярослава,
поскакал волком
до Немиги с Дудуток.
На Немиге головы как снопы стелят,
и молотят их цепями харалужными,
на току жизни кладут,
и веют из тел души.
Немиги кровавые берега
не бологом были посеяны –
усеяны костьми русских сыновей.
Всеслав князь – людей судил,
а князьям своим – города рядил,
ночью волком рыскал:
из Киева дорыскивал до стен Тмутораканьи,
Великому Хорсу волком путь преступал.
Ему в Полоцке, звонили заутреннюю рано
у Святой Софии в колокола;
а он в Киеве звон слышал.
И всё равно хоть вещая душа в его отважном теле жила,
Но всё рвно часто от бед он страдал.
Тому вещий Боян
и припев первый, смышлёный, спел тогда:
«Ни хитрому,
ни умелому,
ни птице коразу
суда божьего не миновать!»
О, стонать Русской земле,
вспомнив первые времена
и первых князей!
Того старого Владимира
нельзя было пригвоздить к горам киевским:
А нынче стало одни стяги – Рюриковы,
а другие – Давыдовы,
и врозь их знамёна на стружиях развиваются,
а на ветру раздельно копья поют!
На Дунае Ярославны голос слышится,
кукушкой незнакомой рано утром куковала:
«Полечу, – говорит, – кукушкою я по Дунаю,
омочу шёлковый рукав свой в реке Каяле,
утру князю любимому, кровавые раны глубокие
на бренном теле его».
Ярославна спозаранок плачет
в Путивле на забрале причитая:
«О ветер, ветрило!
Зачем, господин, навстречу веешь сильно?
Зачем несёшь хиновские стрелы
своими крыльями лёгкими
на воинов милого моего?
Мало тебе под горами облака развеивать,
лелея корабли на синем море;
зачем, господин, веселие моё,
как ковыль по полю развеял»?
Ярославна спозаранок плачет,
в Путивле на забрале возглашает:
«О Днепр Славутич!
Ты пробил эти каменные горы
сквозь землю Половецкую.
Ты ласкал Святославовы носады на волнах своих,
неся до полков Кобяковых.
Принеси, господин, моего ладу ко мне,
Чтобы не посылала к нему слёз своих
на море рано».
Ярославна спозаранок плачет,
в Путивле на забрале, возглашает:
«Светлое и трисветлое солнце!
Всем тепло и светло от тебя:
зачем, господин, простираешь лучи свои жаркие
на воинов милого моего,
в поле безводном жаждой и лучами мучаешь,
кручиной умы им затмеваешь?»
Брызжет море в полуночи от месяца,
Идут тучи, укутывая всё мглою,
Игорю, князю, бог путь указывает
из земли Половецкой
на землю Русскую,
к отца златому столу.
Погасли вечерние зори.
Игорь спит,
Игорь бдит,
Игорь мысленно поля мерит
от великого Дона до малого Донца.
В полночь Лавър конём освиснул за рекою:
велит князю уразуметь:
князю Игорю тут не быть!
Вздыбилась под копытами земля сырая,
Зашумела высокая трава по степи,
шатры половецкие вмиг отдалились.
Игорь князь скачет
по тростнику горностаем,
и белым гоголем
плывёт по воде.
Конь врезался о берег
князь соскочил с него серым волком…
И потёк к лугу по берегам Дона
до самых лугов Донца
паря соколом под облаками,
побивал гусей и лебедей
на завтрак,
и к обеду,
да на ужин.
Коли Игорь соколом по небу летит,
то Лавър по траве волком течёт,
стряхивая собой студёную росу:
Изнурив своих борзых коней.
И речёт Донец:
« Княже Игорь!
Не мало тебе величия,
А Кончаку нелюбия,
А Русской земле веселия».
И отвечает ему Игорь:
«О Донче!
Не мало тебе величия!
Лелеял ты князя на волнах своих,
Подстилал под меня траву зелёную
на своих серебряных брегах,
окутывая тёплой мглой
под зелёною листвой деревьев;
сторожил чутко меня гоголем на воде,
чайками на волнах,
чернядями на ветрах.
А ты не такая, речёт, река Стугна:
худую струю имела,
а поглотив чужие ручьи и потоки,
расширилась к устью своему,
а юношу, князя Ростислава, заключила в объятия свои.
На тёмном берегу Днепра
Поникли жалостно цветы,
Ведь там рыдает мама Ростислава,
Печаль наполнила глаза,
а древо тугой преклонилось,
нет больше княжич мой, тебя»!
Сороки стрекотали, по деревьям прыгая –
Возвещая, что по следам Игоря идёт Гзак с Кончаком.
Тогда и вороны не граяли,
а галки все поумолкли,
сороки стрёкот свой прекратили,
и лишь полозни ползали.
Дятлы стуком путь к реке указывают,
соловьи весёлыми песнями
рассвет освещают.
И молвит Гзак Кончаку:
«Если уж сокол к гнезду летит своему,
давай соколёнка расстреляем
своими золочёными стрелами».
И речёт Кончак Гзаку:
«Если уж сокол летит,
давай опутаем его
красной девицей».
И сказал Гзак Кончаку:
«Если уж его опутаем красной девицей,
то не будет нам ни соколёнка,
ни красной девицы,
и начнут они наших птиц бить
в поле Половецком вновь».
И воспели Боян да Ходына,
Святослава песнотворцы
старые времена Ярослава,
да кагана Олега любимцы:
«Тяжко то голове без плеч,
беда то и телу без головы» –
так и Русской земле без Игоря…
Солнце светится на небе, –
Игорь князь на Русской земле;
девицы поют на Дунае, –
вьются голоса через море до Киева.
Игорь едет по Боричеву
к святой богородице Пирогощей.
Станы рады, и грады веселы.
Раньше пели славу старым князьям,
а теперь молодым поют:
« Слава князю Игорю,
да богатуру Всеволоду Святославичам,
и Владимиру Игоревичу!»
Здравия князьям и дружинам,
сражающихся за христиан
с половецкими полками!
Князьям слава, а дружине Аминь!