Старушка доживала последние дни на этой грешной и прекрасной земле. Она уже ничего не хотела, еле проглатывала ложку бульона, приготовленного дочерью, не хотела попить чаю с молочком, который когда - то любила пить, часами разговаривая с соседками, ни кусочков фруктов, принесенных заботливыми детьми и внуками. Ничего не хотела. Потеряла вкус к жизни. Устала. Лежала, положив сухонькие узловатые руки на груди, то ли засыпая, то ли погружаясь в какое - то состояние между сном и явью. Порой не чувствовала, как ее мыли, переодевали, меняли постель. Иногда она слышала тихие далёкие голоса, но оставалась к ним абсолютно равнодушна, не поворачивала ни голову, ни глаза. Она не знала, какой сегодня день, утро или вечер, кто приходил ее проведать. Она тихо угасала, уходила из жизни. Как осенний лист, неслышно падающий на землю, не сразу, а плавно кружась в воздухе, зависая на мгновения. В один из вечеров старушка широко открыла глаза и повернула голову к сидящему рядом с постелью внуку, схватила его за руку. Внук позвал родителей, те быстро вошли в комнату. Бабушка пристально посмотрела на них, как будто что - то хотела сказать, но язык не поворачивался, не было сил разлепить губы и вымолвить слово. Дочь осторожно наклонилась к матери, взяла ее за руку, поднесла к губам и спросила: " Что ты, мам?" Губы старушки дрогнули, она еле заметно улыбнулась и навсегда закрыла глаза. Она не слышала, как заголосила ее дочь, не знала, услышали ли они ее последние слова, которые она произнесла или хотела произнести : "Родные мои!"