Он считал, что литература — это новая церковь, которая способна спасти человечество. Сейчас это кажется смешно и грустно одновременно. В его же время люди пытались найти выход, найти баланс между желаниями и соблюдением законов, полезностью и свободой, научным и экономическим развитием и падением нравов, ростом преступности и психических заболеваний. Флобер видел выход в культуре и его важнейшей части — литературе.
Кроме того, он перестал видеть в женщине идеал, за что его до сих пор осуждают, хотя именно он и стремился к тому, чтобы вернуть идеал на землю, и его удивляло, что люди отвергают идеалы, не все, конечно, но основная их часть.
Если всё так хорошо, как утверждали во времена Флобера идеалисты, почему тогда становится хуже? На улицах, в семьях, в отношениях между человеком и обществом, человеком и государством, между государствами, религиями и разного рода идейными течениями? Нет, конечно, Флобер не винил женщину за всё это, просто он показал, что она — слабое, немощное, ограниченное в своих стремлениях и возможностях существо, что не мешает ей быть обманутой своими же желаниями, влечениями, своим видением счастья, а наоборот, делает её не только страдалицей, но и источником страданий для себя же и всех тех, кто её окружает. И дело не в мужчине, что её старается контролировать, а в ней, так как если дать ей всё, чего она хочет, то тогда может начаться самое страшное — встреча с самой собой без всякого внешнего контроля с разрушением всех авторитетов. Тут как раз важно, какая это будет женщина в этот ответственный момент, если как госпожа Бовари, то зла в этом мире будет гораздо больше.
Если до Флобера считалось, что это не для женщины удовлетворять свои потребности любой ценой, то после него стало понятно — никто не исключение, нет хороших мужей, жен, замечательных родителей, детей, все по-своему подвержены страстям и совершают плохие поступки, даже если движимы любовью и добрыми чувствами. Можно ли всегда оправдать человека его окружением, плохим детством или нелюбовью к тем, кто рядом, что он делает? Всегда ли жертва — жертва?