1. Лена
Она лежит на маленьком пляже у самой воды, и ее ноги наполовину уходят в темноту. Она закрывает лицо узкой ладонью, грязной и липкой от мокрого песка, не смотрит на своего ребенка, не слушает, как я читаю ей ее последние стихи. После каждого текста она говорит мне: Стой! Это очень хорошо. Очень правильно. Надо писать так побольше. Надо вообще писать только так. Читай еще раз.
И я читаю.
Мне никогда не узнать, что скрывается за ее сумасшедшими строчками, за ночными полетами, седыми женщинами, древними мифами, за мужскими лицами и ветрами с земли, которая ее воспитала. Мне достаточно одного звучания ее стихов, чтобы не чувствовать себя одиноко. Когда она уезжает домой, раз в полгода, она пишет новый текст. Для меня.
И я читаю.
Она говорит, что вчера на вокзале видела человека, у которого была сине-желтая кожа. Как у мертвых. Он был не карлик и не ребенок. Он был маленький и в кожаной куртке. Он нес мужскую барсетку на металлическом шнуре и четыре шаурмы в охапке. Он говорил с кем-то через забор слева от себя, но она не смогла разглядеть. Она говорит мне, что он был неживой. Она говорит, что это очень плохо. И что больше не поедет с автовокзала, будет ездить на электричке.
Вообще, говорит она потом, ее ничего не пугает. Кроме меня.
Ребенок выбегает из воды и бьет ножкой ил в камышах. Она маленькая и ей пока ничего не страшно. Наступив на острую перламутровую ракушку, она не сразу понимает, что с ней случилось что-то неприятное. Она стоит по щиколотку в воде и не знает, когда нужно начинать плакать.
- Мама!
Кричит так несколько раз и все равно бежит ко мне, как всегда. Лена лежит на песке и не реагирует. Ее волосы, яркие не по-славянски, от воды кажутся каким-то растением. Она не любит свои волосы. Режет их каждую неделю.
Ребенок бежит по маленькому пляжу и разбивает окровавленной ножкой неуклюжий песочный замок. Серый и оплывший. Останавливается посмотреть. Я подхожу к ней и забираю на руках на большое полотенце.
Лена лежит и губами шепчет греческую колыбельную.
- Анька, иди спать укачаю!
Анька, веселая и заплаканная, отталкивает мою щеку своей крошечной горячей ручкой и бежит к матери. Лена обнимает ее своими руками, волосами, своим тонким нескладным платьицем, своими песнями и дыханием. Мне кажется, что меня она никогда так не обнимет - не сможет.
Я сижу на большом полотенце посреди закатывающегося за заводской парк большого летнего дня, смотрю на воду и на песок. Лена положила рядом с собой свою книгу, в зеленой школьной обложке.
Страница открыта на тексте, напечатанном двойной лесенкой.
Справа другая страница - маленькое синее ненастье в таком же маленьком книжном лондоне.
Книга ползет по мокрому песку и река потихоньку касается бумаги. Забирает ее мысли. Вынуждает ее говорить со мной в электричке на обратном пути.
2. Май
Автобус с зеленой полоской по обеим бокам круто разворачивается вокруг массивной городской клумбы, подъезжая к платформе 2F. В окна видно, как пассажиры уже поднимаются со своих мест и тянутся за сумками над сиденьями.
Я стою на бортике клумбы и ищу ее в солнечных стеклах. На развороте она высовывается всей головой из верхней части окна и кричит мне:
-Я приехала! Я приехала! Иди на платформу!
Я бегу по бортику и обеими руками подтягиваю ленты на рюкзаке. Она выходит самая первая и ждет, когда водитель откроет багаж. Когда ей выдают большую спортивную сумку с покемоном, она подходит и целует меня. Быстро и немножко больно. И я вспоминаю, что она никогда не загорает, ни капельку. Кожа не принимает солнца. Губы не согреваются ни на чуть-чуть.
-Ну что, как мама? Она не здесь?
-Мама нормально, с папой поехали в Абхазию. Ты Аньку не привезла?
-Саша привезет.
-Как Саша?
-Саша в Екатеринбурге. Собирает документы. Бабушка умерла. Квартиру можно продавать. Пошли домой.
Мы никогда не разговариваем в метро. Она не смотрит вокруг, и на меня тоже не смотрит. Когда ей становится скучно или страшно в поезде, она заговаривает с какой-нибудь женщиной и совсем перестает меня замечать. А потом ни разу не заводит об этом разговор. Однажды она разговаривала со старухой в восточной одежде. Я смотрела на них с противоположного сиденья и боялась, что Лена увлечется и устроит скандал. Она то и дело переводила на меня взгляд, ожидая увидеть, что мне неловко. Тогда бы она точно устроила что-нибудь. Но я держалась за книгу и не показывала ей глаза. Старуха дала ей стаканчик с малиной и поцеловала в щеку. Мы вышли из метро и Лена назвала меня трусихой. И не стала меня целовать.
3. Дом
Три часа и двадцать минут мы едем в летней электричке из Сергиева Посада в Москву. Ночной ураган повалил несколько деревьев вдоль железной дороги, с остальных пообламывал ветки, разбросал по рельсам, накопил медные холодные лужицы между провалившихся камней. Мы останавливаемся то тут, то там, особенно перед станциями, и несколько сонных воскресных пассажиров, отложив свои газеты, журналы и телефоны, приподнимаются к верхней форточке, высовывают полголовы наружу, в сырое утро, и смотрят, что происходит впереди.
Анька не смотрит, она ответственно сидит и едет в Москву, не спуская глаз с сумки. Несколько раз она вскакивает и удивляется, когда поезд резко гудит и повторяет гудок - длиннее и настойчивее.
-Леся, а почему поезд гудит?
-Не знаю. Наверное, кто-то хотел перебежать через рельсы. Или там ремонтные работы и он предупреждает.
Анька недоверчиво смотрит.
-Ну может быть, у них такой специальный сигнал в разных местах. Типа того: ау, я здесь, я еду, не опаздываю. Или вообще у поезда там друг шел. И он ему посигналил. Вернее, у машиниста.
Анька смотрит.
-Может, он ежика увидел. Чтобы не задавить, посигналил.
-Ежика?
-Ну да, ежа. По рельсам бежал.
-А разве ежики по рельсам бегают?
-Ну да, не все, но бегают.
-Какие бегают?
-Которые поглупее. Которые хотят на другую сторону леса поскорее перейти.
-А почему они поезда не боятся?
-А они его не сразу узнают. Они же на поезде не ездят.
-Если бы я была ежом, я бы поезд сразу узнала. Он же большой. И железный. А в лесу больше ничего такого нет.
Я думаю, что Анька очень умная. Она сама все знает и все понимает. И про ежиков, и про поезда, и про ураган, и про воскресенье. Просто устала ехать. Конечно, третий час сидим. Журнал прочитали, в слова поиграли. Книгу я забыла, а плеер сел.
Анька очень умная. В пятницу вечером, когда надо было собираться и ехать к ее матери, она помогала Саше собирать качели. Схему конструкции давно потеряли, поэтому каждый раз, в конце мая, несколько человек по очереди мучаются с веревками и железками. Анька бегала вокруг Саши, который оказался терпеливее всех, смотрела из-за его плеча в желтой футболке, нагибалась и приседала, а потом подбегала ко мне и на ухо шептала, как надо. Она с прошлого лета помнит.
Саше она ничего не говорила. Саша страшный - у него все зубы видно и он всегда слушает музыку. А еще мало говорит.
Саша улыбался и ставил качели.