Когда-то на канале уже публиковался отрывок мемуаров вокалистки Jefferson Airplane Грейс Слик:
Ещё один фрагмент посвящён её воспоминаниям о Джиме Моррисоне, в частности, об их совместной ночи.
То, что происходило за стенами студии [в 1967 году], действительно напоминало сюрреализм. Мы жили в дешёвом мотеле: газовая плита в комнате, постоянный (зато абсолютно бесплатный) чад.
В один из наших первых вечеров в Лос-Анджелесе, возвращаясь из студии, мы услышали собачий вой. На балконе на четвереньках стоял абсолютно голый Джим Моррисон и выл на луну. Он не обращал внимания на контраст между своей «натурой» и урбанистическим пейзажем Лос-Анджелеса и продолжал своё занятие, даже когда Полу Кэнтнеру пришлось перешагнуть через него, чтобы добраться до своей комнаты.
Я спросила Пола, что он сказал Моррисону. Он ответил: «А что можно сказать парню, который стал собакой? Ничего...»
В [в 1968 году] в Лондоне концерты проходили в старом здании под названием Roundhouse, бывшем депо. Вентиляционные решетки располагались на полу, а посреди зала был огромный поворотный круг для локомотивов. Всё это напоминало огромный цельнометаллический проигрыватель, и, несмотря на ужасный звук, атмосфера была приятной.
Выступления The Doors до сих пор живо помню. Все в чёрном, никаких других цветов. Единственный луч прожектора на лице Джима. Он держит микрофон двумя руками, глаза закрыты – молчит. Он ждёт какого-то одному ему известного момента. Потом он вдруг делает шаг назад, вскидывает руки и издает протяжный крик. Зал взрывается.
За кулисами я без труда разговаривала с участниками обеих групп, но, обращаясь к Джиму, получала в ответ только красноречивое молчание.
Уверена: люди, знавшие его лучше, не раз слышали от него нормальные
реплики, типа «А во сколько самолет садится?» Но я не услышала от него ничего связного, пока не застала его в одиночестве, вдали от сумасшедшей энергии концертных залов.
Мы играли вместе во Франкфурте, Копенгагене, Лондоне и Амстердаме, и я не помню точно, в какой стране это случилось. Но помню разрозненные детали, например, цвет ковровых дорожек в коридоре гостиницы (розовый и бордовый). Помню и то, как волновалась, когда стояла перед дверью в номер Джима. Сейчас утро, он, наверное, ещё спит. Если спит, то не ответит на мой стук, я вернусь в номер и перестану нервничать. Ой, а вдруг это не тот номер? Ладно, чёрт с ним.
Я постучала секретным стуком. Джим, правда, его всё равно не знал, это был
опознавательный стук Airplane, так начиналась одна из наших песен; мы стучали так, чтобы дать понять, что за дверью свои. Джим даже не стал спрашивать, кто там. Он просто повернул ручку, широко распахнул дверь, так, что мне было видно всю комнату, и, улыбнувшись, спросил: «Что случилось?»
Не помню, что я ответила.
Войдя, я заметила на кофейном столике тарелку с клубникой – то ли её прислало руководство отеля, то ли Джим сам заказал. Я подошла посмотреть, чтобы хоть что-то делать, пока не придумаю, о чём говорить дальше. Взяла тарелку в руки и присела на край кровати, а потом по какой-то непонятной причине надела одну из ягод себе на палец. Внутри она была очень холодная и твёрдая. Замороженная клубника. Замечательно. Спасибо тебе, Господи, за тему для дальнейшего разговора с г-ном Молчуном.
– Можно я положу их на обогреватель? – спросила я. Европа, блин, 1968 год. Никакого центрального отопления.
– Пожалуйста... Только он не работает. – Это была одна из самых связных реплик, которые я слышала от Джима.
Я поставила тарелку на обогреватель, а он заполз на середину кровати, уселся поудобнее, схватил одну ягоду и начал мять её в руках, пока сок не потёк по пальцам. Он засмеялся, схватил ещё одну и повторил тот же номер с ней. Словами это трудно объяснить, но смех создает совершенно особую атмосферу. «Эта игра мне нравится», – подумала я и расслабилась.
Мы не использовали клубнику как возбуждающее средство, вроде Ким Бэсинджер и Микки Рурка в «Девяти с половиной неделях». Больше это напоминало детсадовскую игру, возню глупых грязнуль в луже. Размять, размазать вокруг (не по соседу) – каждый пытался создать больший беспорядок, чем другой. Он победил, размазав клубнику по простыням...
Но кульминацию этой гривуазной сцены нам придётся скромно пропустить, чтобы статью не лишили показов. Можете сами себе представить дальнейшее...)