В год 1903-й в разных уездах Смоленской губернии проводили раскопки по открытым листам Императорской Археологической комиссии ревизор движения Риго-Орловской железной дороги С.И. Сергеев (Гнёздово), наш старый знакомый учёный секретарь Российского исторического музея В.И. Сизов и действительный член Калужской учёной архивной комиссии С.С. Жданов (Ельнинский уезд). Из архивных дел ГАСО, к сожалению, ничего не известно о результатах их раскопок. (ГАСО, фонд 1, опись 6, дело 115, листы 1-6)
1905-й, грозный, бурный, тяжёлый. На Дальнем Востоке продолжается неудачная для России русско-японская война, по всей Руси Великой гоняет «вихри враждебные» первая русская революция, а в уездах Смоленской губернии бушуют и вовсе религиозные страсти. Да было б с чего…
17 апреля неподалёку от деревни Маньшино Соколино-Субботниковской волости Сычёвского уезда в месте, называемом местными «Ручейка», крестьянин Степан Никитич Шендриков разглядел торчащий из земли толстый конец какого-то бревна. Хочется спросить у сего Степана, ну надо оно тебе, торчит и торчит? Иди вон к посевной готовься, дел во весне у крестьянина невпроворот. Так нет же ж. Позвал Степашка на помощь отца своего Аникиту, да с ним вместе то бревно и выкопал. Одно за другое, и нашли копатели тех брёвен аж семь штук. И находка эта взбудоражила всю деревню. За пару дней вырыли ещё около десятка толстых брёвен из топкого места, да ещё больше оставили в земле, немного расчистив. Брёвна были уложены вдоль берега Вазузы в три ряда, в тридцать аршин по длине. Между рядами в заруб вставлены поперечные брусья. Никто из маньшинских стариков, даже девяностотрёхлетний дед Степана Шендрикова Михаил Никитич, не смог вспомнить и разъяснить, что сие есть такое и для чего. Порешили, что сделаны эти срубы были задолго до основания деревни Маньшино. Вызвали станового пристава, показали находку, и всё бы на том, но… «По Рассее слух пошёл, Николай с ума сошёл…» Простите мне, читатель, сию припевку, но уж очень она в тему.
В окрестных деревнях со скоростью степного пожара распространился слух, что не просто так взялись копать землю на Ручейке маньшинские мужики. Мол, вдова Евгения Ивановна Шендрикова на второй день Пасхи слышала Глас, каковой и заставлял её идти в Ручейку. Выкопают изначально семь брёвен, а потом найдётся гроб. На допросе приставу Шендрикова сие подтвердила, но клялась, что глас услышала уже после начала раскопок. Но вся беда в том, что на Ручейку, место топкое, с многочисленными подземными ключами, кто-то подкинул небольшую иконку Божией Матери «Живоносного Источника». И началось на Ручейку настоящее паломничество, ну а где паломники, там церковь и пожертвования собирает. Становый пристав голос себе сорвал, убеждая приходящих к иконке крестьян, что никакая она не «чудом обретённая», а купленная в соседнем Казанском мужском монастыре, да и не старого письма вовсе. Да бес толку. Стояла на камне иконка, а перед ней большая медная кружка для пожертвований, и нескончаемым потоком шли к иконке окрестные крестьяне. Священник села Соколино Николай Назаревский клятвенно обещал приставу забрать иконку и кружку в храм, но так этого и не сделал. Уездный исправник, сообщив рапортом губернатору, просил через Консисторию запретить священнику Назаревскому поддерживать нелепые слухи. Канцелярия губернатора отписала Епископу Смоленскому и Дорогобужскому Петру о чудных делах в Сычёвском уезде, но чем дело кончилось мы не знаем. (ГАСО, фонд 1, опись 6, дело 113, листы 1-3)
Копает курганы в Гнёздово по открытому листу член-сотрудник Императорского Санкт-Петербургского института И.С. Абрамов, а из Сычёвки летит губернатору новый рапОрт от исправника. В песке на берегу Днепра крестьяне деревни Рылькова Воскресенской волости нашли некие золотистые блёстки. А пристав 1-го стана Сычёвского уезда сумел уверить исправника, приведя мнение некоих местных «специалистов», что это есть верный показатель присутствия золота в землях уезда. О чём исправник и доложил в Смоленск, приложив пробу песку с «блёстками». Камергер Двора Его Императорского Величества действительный статский советник Николай Иосафович Суковкин, рявкнул так, что стены в сычёвской полиции задрожали. Расследования сии, писал в отпуске своём губернатор, дело сугубо частных лиц, а у него как у губернского начальства, да и у сычёвского исправника, по нынешним временам имеются более насущные проблемы. (ГАСО, фонд 1, опись 6, дело 113, листы 8-11)
Скучновато как-то без клада, дорогой читатель? И он таки нашёлся. Вернее сказать, о нём вспомнили. Крестьянка деревни Болдырева Морозовской волости Вяземского уезда Мария Петрова, обрабатывая собственное поле, в мае 1904 года разбила плугом горшок с древней мелкой серебряной монетой. И было оной по счёту аж 1775 штук. Дальше всё как положено по Закону: деревенская старшина-становый пристав-уездный исправник-губернатор-археологическая комиссия. Шаг влево, шаг вправо, ну да вы поняли. Столичные учёные не признали за кладом большой нумизматической и археологической ценности, но и обратно в Смоленск для передачи находчику не отправили. И тут в феврале 1905 года на сцене впервые появляется «ейный муж», Елизар Степанов. Каковой всё время не покладая рук трудится на седельно-шорной фабрике Тиля и компании, что в Москве по Мало-Троицкому переулку. Елизар в своём прошении смоленскому губернатору, денег не пожалел и нанял стряпчего, всё красиво написано и со всеми полагающимися гербовыми марками, выразил крайнюю озабоченность судьбой найденного женой старого серебра, и попросил большое смоленское начальство выдать ему в Москву справку, где находится его клад. Не получив ответа на первое прошение, Елизар Степанов не опустил руки, и в 2 апреля канцелярия смоленского губернатора зарегистрировала его второе письмо. Но только в сентябре в столицу был направлен запрос о судьбе вяземского клада. Профессора из археологической комиссии быстренько признали русские серебряные копейки 16-17 веков не имеющими нумизматической и исторической ценности, и отправили клад в Смоленскую губернию для выдачи находчице. К ноябрю посылка добралась до Вязьмы, но почему-то во всех бумагах оную сопровождавших указывалось количество в 1375 монет. Странно, конечно, аж четыреста серебрушек пропало, но клад Мария Петрова приняла под расписку у станового пристава. Значит так оно и дОлжно. (ГАСО, фонд 1, опись 6, дело 113, листы 1
2-18)