Из рассказа статс-дамы графини Юлии Петровны Строгановой
Когда Франция подверглась жестоким следствиям революции (1789) и внутренних неустройств всякого рода, когда осторожная Екатерина прервала и на море и на суше всякое с нею сношение, в то время возвратился из Парижа молодой Будберг (Богдан Васильевич), русский камер-юнкер, бывший в последствии ревельским губернатором.
Екатерина, вникавшая в причины всяких действий, любила в то время расспрашивать подробно приезжающих из этого государства; она пожелала и его видеть. Милостиво ею принятый и обласканный, он удовлетворял любопытства императрицы, рассказывая о своих путешествиях.
- Скажите, пожалуйте, - спросила она, - отчего это во Франции такие волнения?
- Да как и не быть волнениям, - резко и живо отвечал он в каком-то рассеянии, забыв о лице, с которым говорил, - самовластие там дошло до такой степени, что сделалось несносным.
Выговорив это, он опомнился, смутился, потупил глаза и стоял как вкопанный.
- Правда твоя, мой друг, - заметила Екатерина, - надобно стараться "несносное" делать "сносным".
Другой раз, разговаривая об этом же предмете с графом Румянцевым (Николай Петрович), возвратившимся также из чужих краев и бывшим впоследствии государственным канцлером, она сожалела о затруднительном положении французского короля Людовика XVI, о неустройствах и волнениях во Франции, и, между прочим, сказала:
- Чтобы хорошо править народами, государям надобно иметь "некоторые постоянные правила", которые служили бы "основой законам", без чего правительство не может иметь ни твердости, ни желаемого успеха. Я составила себе несколько таких правил, руководствуюсь ими, и, благодаря Бога, у меня все идёт недурно.
Румянцев осмелился спросить: - Ваше величество, позвольте услышать хотя одно из этих правил.
- Да вот, например, - отвечала Екатерина, - надобно делать так, чтобы народ желал того, что мы намерены предписать ему законом.
Из письма государыни императрицы Екатерины II к Фридриху Мельхиору Гримму
Царское Село, 16 мая 1778 г.
Письмо ваше пришло вовсе некстати. Голова у меня совсем расстроилась. Я замечала, что эти припадки бывают после "законобесия". Сему последнему я подверглась в декабре месяце, и оно продолжалось до сих пор, сильно и настойчиво. Тут действовали огонь и гений, так что я бывала вне себя. Увы! Не ем, не пью, не сплю.
Кельхен затрудняется определить мой пульс; в груди у меня стеснение. Друзья бранят меня, уверяя, что это ни на что не похоже. Я и сама это знаю. Они советуются с лекарями. Те считают, что я больна и предписывают лекарства. Я соглашаюсь, лишь бы предоставили мне выбор: проглотить нетрудно. Что вы об этом скажете? Не правда ли, что все это свидетельствует о расстройстве?
Я не могла писать иначе. Вдобавок у меня отвращение к чернилам, перу и бумаге, как "у бешеной собаки к воде". Я не слышу, что мне говорят или читают. Хочу читать и ничего не вижу. Глаза не двигаются. Вяжу себе оборки. Это можно, потому что дозволяет думать совсем о другом и не раздражает. Я молчалива и не промолвлю слова, хотят заставить меня говорить и только выводят из терпения. Вот "чертовская болезнь законобесия".
"Отличная мысль", "прекрасный сад", "благорастворенная погода", - пробудите меня, попеременно или все вместе. И вот, все эти вещи, "ложи Рафаэля", "бани Тита", "Бибиена" и "Блэкстон" являются "нелепостью". Черт возьми! Через чур сильно сказано. Но я устала и возьмусь за перо, когда буду мочь.