Дуновение
Человек соприкасается с ними каждый день, каждый час, каждую минуту. В кругу людей они более зримы. Наедине с собой они порой беспощадны, как рой озверевших пчел.
Часто ими пользуются, бывает и используют. Иногда через них передают, еще реже ими рисуют. Некоторые, совсем уж некоторые, ими творят.
И от того, что уж слишком привычны в нашей жизни, трудно бывает и осознать и оценить их силу. Точнее, их потенциальную силу.
Силу словотворчества.
Если попросить человека навскидку назвать виды искусства, то, конечно, будут названы живопись, музыка, скульптура, театр, балет.
И присутствует в нашем сознании некий пиетет передами этими мощными титанами.
Пиетет во многом основан на том, что большинство людей в повседневной жизни не соприкасаются с этими видами искусства через непосредственное собственное участие.
Не столь многие (для кого это не является профессией) из нас по вечерам занимаются в театральной студии, проводят утро у балетного станка, балуются сочинением юморесков, проводят бессонную ночь у холста.
Отсюда и некий ореол загадочности, недоступности, признание авторитетности. Даже если я сам в этом ничего не понимаю.
Очевидно, что наша причастность к словам намного шире и распространений. Она практически нескончаема и непрерывна. Уже не так просто отследить и уловить то, что позволяет слову, становится творящим, а словам превращаться в искусство.
И все же попробую, дерзну уловить и выделить хотя бы некоторые из присущих словесному искусству черт.
Существует разница между «словами – инструментами» и «словами – творцами». Запутаться тут легко, так как даже художественная литература! И вполне хорошая литература! Использует слова как инструменты для передачи каких-то смыслов, построения образов, вырисовки сюжетной линии.
Легкость восприятие здесь является ключевой. Слова в подобных тексах должны быть этаким незаметным обслуживающим персоналом, не отвлекающим от смыслов, сюжетов, картинок.
Поэтому глаз скользит легко по таким словам. Запинка в чтении свидетельствует о неуклюжести автора использовать слова максимально плавно. Конструкции не осложненные, вокабулярий общедоступный, эпитеты причесанные и не слишком выразительные.
Возможно, конечно, использование различных стилистических приемов, но максимально умеренно и именно что как приемов, дополнительных инструментариев, уместных, в основном для привлечения внимания читателя. Такие вкусные «заманиловки». Часто и щедро ими пользуются в постах. В этом нет ничего плохого. Человек хочет донести какую-то информацию, или мысль и пользуется доступными ему способами и наработанными навыками.
Словотворчество тоже выражает какую-то мысль, но не только и нисколько ее. Оно, по природе своей, сродни другим видам высокого искусства, например, музыкальному.
Передает ли музыка какую-то мыль?
Вероятно. Но лишь в том числе. Точнее через созерцание музыки могут зародиться какие-то мысли. Она способна стать их катализатором. Но прежде и важнее этого она способна охватить человека целиком, в его непостижимой целостности. Они вне мыслей, хотя включает и их. Она вне образов, хотя воображение может нарисовать и их очертания. Она есть точка встречи с Единым и неизъяснимым.
И кажется невозможным и даже каким-то кощунственным попытаться рассказать музыку.
Но именно за эту непосильную задачу дерзают браться служители слова.
Объём текса может быть различными. От небольших прелюдий до симфоний. Подбор инструментов (приемов) тоже варьируется.
Они не стремится к легкости и плавности, ради удобства читателя. Легкость и плавность возможна лишь в случае, если того требует полотно самого текста. Но чаще подобные произведения предполагают повышенное внимание и труд воспринимающего.
По такому тексту нельзя пробежаться глазами. Они призывают к внимательному вчитыванию. Каждое слово здесь уместный и единственно возможный «си бемоль» или «до мажор». Его нужно услышать, впустить в себя, почувствовать на вкус. Собрать внутри себя все аккорды и переливы воедино, и тогда может быть, родится внутри, отзовется, омоет, соберет, то, что было раздробленным и случится то, что в своем словотворчестве почувствовал и выразил Павел Флоренский:
«Тут, как и в других Тут, как и в других вопросах метафизики, исходной точкою послужит, конечно, то, чтó мы уже знаем о себе самих. Да, жизнь нашей собственной души дает опорную точку для суждения об этой границе соприкосновения двух миров, ибо и в нас самих жизнь в видимом чередуется с жизнью в невидимом, и тем самым бывают времена – пусть короткие, пусть чрезвычайно стянутые, иногда даже до атома времени, – когда оба мира соприкасаются, и нами созерцается самое это прикосновение. В нас самих покров зримого мгновениями разрывается, и сквозь его, еще сознаваемого, разрыва веет незримое, нездешнее дуновение: тот и другой мир растворяются друг в друге, и жизнь наша приходит в сплошное струение, вроде того, как когда подымается над жаром горячий воздух».
