X
Проснулся он с ощущением, что спал долго, но по старинным часам получалось, что сейчас только 20:30.
Давно уж нет мечтаний, сердцу милых.
— Хочу есть, — сказала она.
Похолодало как будто.
Вот женщина опять приняла обычную позу — протянула толстые руки к веревке, отставив могучий круп, и Уинстон впервые подумал, что она красива.
Но оно было красиво, и Уинстон подумал: а почему бы, собственно, нет?
У женщины во дворе нет разума — только сильные руки, горячее сердце, плодоносное чрево.
И после этого еще поет.
Странно было думать, что небо у всех то же самое — и в Евразии, и в Остазии, и здесь.
И люди под небом те же самые — всюду, по всему свету, сотни, тысячи миллионов людей, таких же, как эта: они не ведают о существовании друг друга, они разделены стенами ненависти и лжи и все же почти одинаковы: они не научились думать, но копят в сердцах, и чреслах, и мышцах мощь, которая однажды перевернет мир.
Да, можно, ибо новый мир будет наконец миром здравого рассудка.
Где есть равенство, там может быть здравый рассудок.
И пока это не произойдет — пусть надо ждать еще тысячу лет, — они будут жить наперекор всему, как птицы, передавая от тела к телу жизненную силу, которой партия лишена и которую она не может убить.
— Он не нам пел, — сказала Джулия.
И даже не для этого.
— Вы покойники, — раздался железный голос у них за спиной.
Они отпрянули друг от друга.
— Это за картинкой, — прошептала Джулия.
— Это за картинкой, — произнес голос.
Двигаться только по приказу.
Вот оно, началось!
Спасаться бегством, удрать из дома, пока не поздно, — это им даже в голову не пришло.
— Теперь мы вас видим, — сказал голос.
Руки за голову.
Не прикасаться друг к другу.
Уинстон не прикасался к Джулии, но чувствовал, как она дрожит всем телом.
А может, это он сам дрожал.
— Дом окружен, — сказал Уинстон.
— Дом окружен, — сказал голос.
— Кажется, мы можем попрощаться, — сказала она.
— Можете попрощаться, — сказал голос.
Кто-то лез к окну.
На лестнице в доме послышался топот многих ног.
Уинстон встретился с ним взглядом.
Он знал, что это такое: боль ужасная, мучительная, никак не отступающая — но терпеть ее еще не надо, потому что все заполнено одним: воздухом!
Потом двое подхватили ее за колени и за плечи и вынесли из комнаты, как мешок.
Перед Уинстоном мелькнуло ее лицо, запрокинувшееся, искаженное, желтое, с закрытыми глазами и пятнами румян на щеках; он видел ее в последний раз.
Пока что его не били.
Взяли или нет мистера Чаррингтона?
Но на дворе было совсем светло.
А может быть, они с Джулией все-таки перепутали время — проспали полсуток, и было тогда не 20:30, как они думали, а уже 8:30 утра?
Она его не занимала.
И сам мистер Чаррингтон как-то изменился.
Мистер Чаррингтон по-прежнему был в старом бархатном пиджаке, но его волосы, почти совсем седые, стали черными.
И очков на нем не было.
Он кинул на Уинстона острый взгляд, как бы опознавая его, и больше им не интересовался.
Он был похож на себя прежнего, но это был другой человек.
Он выпрямился, как будто стал крупнее.