Сейчас Тогда
Я без конца обращаюсь к отсутствующему с речами о разлуке с ним,
ситуация в общем и целом неслыханная; другой отсутствует как референт,
присутствует как адресат. Из этого необыкновенного разрыва рождается
какое-то невыносимое настоящее время; я зажат между двумя временам,
временем референции и временем адресации — ты уехал (о чем я жалуюсь),
ты здесь (поскольку я к тебе адресуюсь). Теперь я знаю, что такое настоящее,
это трудное время, беспримесный участок тревоги[1].
Ролан Барт.
Переживание эроса — урок двойственности времени. Влюбленные вечно ждут. Они ненавидят ждать; они любят ждать. Зажатые между этими двумя чувствами, влюбленные начинают много размышлять о времени и очень хорошо его понимать — на свой превратный манер.
Влюбленному кажется, что желание, едва появившись, в ту же секунду разрушает время и собирает в себе все остальные моменты в их неважности. Однако одновременно влюбленный как никто другой воспринимает разницу между «сейчас» своего желания и всеми другими моментами, выстраивающимися позади и впереди него и называющимися «тогда». Один из моментов «тогда» содержит предмет любви. Этот момент удерживает его внимание; головокружительно вызывая разом любовь и ненависть: нечто вроде этого испытываешь, читая Софокла про тающий лед. Истинное желание влюбленного, как нам демонстрирует кусочек льда — избегнуть законов физики и зависнуть в двойственности времени и пространства, где отсутствие является присутствием, а «сейчас» может включать в себя «тогда», не прекращая при этом быть «сейчас». Влюбленный «зажат между временами», по Барту, и с этой точки зрения глядит на «сейчас» оценивающим взором и замиранием сердца. Как бы он хотел подчинить себе время! Но на самом деле время господствует над ним.
Или, скорее, Эрот использует время, чтобы управлять влюбленным. Влюбленный в греческой лирике с редкой откровенностью и некоторой долей иронии взирает на собственную зависимость от времени. Он видит: он приколот к невозможной двусмысленности, жертва одновременно новизны и многократного возвращения к одному и тому же. Повсюду в греческой лирической поэзии присутствует явный признак того, что поэты понимали превратности времени. Этот признак заключается в одном-единственном слове, которое в микрокосме представляет временную дилемму эроса. Это наречие dēute. Всякий читатель древнегреческой поэзии заметит частоту и остроту, с которой используется это наречие. Поэты любви предпочитают его любому другому указанию на время. (Ср.: Алкман, fr. 59 (a)1; Сапфо (LP, fr. 1.15, 16, 18; 22.11; 83.4; 99.23; 127; 130.1); Анакреонт, 349.1; 356(a)6; 356(b)1; 358; 371.1; 376,1; 394(b); 400.1; 401.1; 412; 413.1; 428.1 PMG.) Какой же момент времени обозначается наречием dēute?
Наречие представляет собой красис или слияние двух слов, стянутых вместе ради благозвучия. Красис — обычное явление в греческом языке, но именно в этом случае он производит необычный стереоскопический эффект: каждое из двух слов, составляющих наречие dēute, дает особую точку зрения на время. Их пересечение образует в некотором роде парадокс.
Dēute сочетает в себе частицу dē и наречие aute. Частица dē ярко и подчеркнуто демонстрирует, что нечто происходит прямо сейчас, в этот самый момент (Denniston 1954, 203, 219, 250). Наречие aute означает «снова, снова и снова» (LSJ). Частица dē — живое осознание в текущем моменте: «Смотрите на это вот сейчас!» А наречие aute вглядывается в текущий момент и видит паттерн повторяющихся действий, вытянувшихся за ним: «Не в первый раз!» Dē помещает вас во время и подчеркивает это: сейчас. Aute перехватывает сейчас и вплетает его во множество тогда.
Сложное наречие — а dēute именно такое — может создать и сложную интонацию. Тональность сильного, живого чувства задается самой частицей dē, способной пробудить широкий спектр обертонов, начиная с пылкой горячности и заканчивая различными оттенками презрения. Часто отмечается оттенок иронии или скепсиса (Denniston, 1954, 203–206). Это слово, после которого глаза широко открываются от внезапного осознания, а потом сужаются от понимания. Наречие aute завершает это понимание, точно две руки, сложенные в знак повиновения, и низкий поклон: снова и снова.
Когда лирический поэт употребляет в стихах о любви слово dēute, какой эффект это производит? Давайте сначала обратимся к уже известному нам фрагменту. Начали мы с фрагмента Сапфо (LP, fr. 130):
Ἔρος δηὖτέ μ᾽ ὀ λυσιμέλης δόνει,
γλυκύπικρον ἀμάχανον ὄρπετον
Эрос — опять! [dēute] — сделав бессильными члены, кружит меня
Горько-сладкий, непобедимый крадется губитель[2].
Непереводимое наречие dēute появляется в начале стихотворения как глубокий и бурный вздох. точно влюбленная замечает своего преследователя и понимает: поздно (о, нет, опять!), избежать желания не выйдет. В еще одном стихотворении Сапфо, обращаясь к любящему, говорит:
.]. ε.[.…].[…κ] έλομαι σ.[
. .]. γυλα.[…] α̣νθι λάβοισα α.[
. .] κτιν, ἆς σε δηὖτε πόθος τ.[
ἀμφιπόταται
τὰν κάλαν· ἀ γὰρ κατάγωγις αὔτ̣α[
ἐπτόαις᾽ ἴδοισαν,
Прошу тебя, возьми [лиру] ибо вновь (dēute) вокруг тебя летает желание и когда ты видишь ее одеяние, у тебя замирает дыхание.
(LP, fr. 22.9–13)
Спартанский поэт Алкман дает нам такой пример:
Ἔρως με δηὖτε Κύπριδος Fέκατι
γλυκὺς κατείβων καρδίαν ἰαίνει.
И сладкий Эрос, милостью Киприды,
Нисходит вновь (dēute), мне сердце согревая[3].
(fr. 59(a) PMG)
Каждое из этих стихотворений — подлинное воплощение нынешнего момента, пересекающегося с эхом прошедшего. Влюбленная, способная отстраниться от собственного опыта и оценить его в этих условиях, научилась находить особую точку во времени и проецировать «тогда» на «сейчас». Сапфо прекрасно владеет этой техникой, как и остальные поэты той эпохи. Эта техника придает их стихам необычайную силу: из потока реального времени выступает момент. Как же они создали такую технику?
Эти поэты, столь поглощенные превратностями времени, были, полагаю, среди первых греков, впитавших и применявших навыки чтения и письма при сочинении стихов. Грамотность может наложить отпечаток на восприятие времени. Давайте разберемся, как именно.
Обычно мы описываем время при помощи метафор движения. Время проходит. Время — стремящийся поток, путь, которым мы следуем, дорога, по которой идем. Все наши действия, события и высказывания — часть общего хода времени. Язык в особенности зависим от такого движения: произносимые слова улетают вместе с уходящим временем — «на крыльях», как пишет Гомер. «Язык, воспринимаемый в своей истинной сути, постоянно и ежемоментно быстротечен» (Гумбольдт, 1948; 6:8). Акт речи, в таком случае — опыт временнóго процесса: если вы произносите слово «быстротечный», второй слог появляется только тогда, когда первый перестает существовать (ср.: Августин, Исповедь, XI, 27). С другой стороны, акт чтения и письма — опыт останавливания времени, управления им. Как читающий или пишущий, вы стоите у границ быстротечности и слышите из тени двусмысленное покашливание. Слово «быстротечный» посмотрит на вас со страницы, словно тающий лед. И слово там и останется. На какое-то время оно вступит с вами в странные отношения, будучи одновременно неизменным и быстротечным. Обучение грамотности включает в себя овладение такими отношениями. Читающий и пишущий получает шанс испытать, каково это — обуздать время.
Когда мы читаем или пишем, мы достигаем такого контроля, о каком страстно желал бы влюбленный: попадаем в удобное положение, откуда можно отстраненно рассматривать «тогда» и «сейчас». Когда желание становится сюжетом, вы можете открыть текст на любом месте и закончить чтение, когда вам будет угодно. Если Эрот — нечто, написанное на странице, можно закрыть книгу и не выпускать крылатого бога. А можно снова ее открыть и перечитывать эти слова. Здесь льдинка может таять вечность. Все, что записано буквами, остается неподвижным и таким же, как было, пишет оратор V–IV века до н. э. Исократ (Против софистов, 15). Платон в диалоге «Федр» размышляет на тему пишущих и их отношения к тому, что они пишут: «написанные суждения имеют больше значения», говорит он, и рассуждает, что люди, которые учатся искусству письма, верят в свою способность оставить после себя нечто «ясное и надежное» на все времена (Phdr. 275c; ср. 277d). Это опасное убеждение. Поскольку речь идет о небывалой силе.
Что же может изменить для влюбленного подобная сила? Что попросит он у времени, если сможет подчинить его себе? Эти вопросы относятся к нашему изучению эроса, поскольку, в общем и целом, мы пытаемся понять, что может нам поведать о реальности любовная страсть. А любовь — вопрос контроля. Что значит — контролировать другого? себя? потерять контроль? Античные поэты, описывая желание, дают пищу для размышлений. А философы выходят за рамки описаний. Если мы проследим траекторию этих вопросов от поэтов до Платона, то в его «Федре» наткнемся на инструкцию: что должен влюбленный просить от любви, от времени и даже от самого контроля. Это предписание особенно интересно нам тем, что Платон проецирует эти вопросы на философскую обеспокоенность природой чтения и письма.
И что же беспокоит Платона в чтении и письме? Как раз та самая особая сила. Чтению и письму присущ соблазн настолько сильный, что вызывает беспокойство за душу читателя или писателя, поскольку внедряется в душу читающего или пишущего с помощью с механизма, которому никто не может сопротивляться: властью эроса. Собеседник Сократа в «Федре» — молодой человек, влюбившийся в написанный текст. По мере того, как Федр и Сократ обсуждают любовь, они обнаруживают ту самую слепую зону, в которой пересекаются влюбленные и грамотность. Это точка во времени в той же мере, в какой и в пространстве, поскольку Платон формулирует свою обеспокоенность именно в свете отношения ко времени нас, смертных. Если сосредоточиться на той самой слепой зоне, может отчетливо проступить вопрос контроля над временем.
_________________________________________
[1] Перевод В. Лапицкого
[2] Подстрочный перевод, уточняющий приведенный в начале книги перевод Вересаева.
[3] Перевод В. Вересаева.
Перевод с английского - Анна Логинова под редактурой Любови Сумм