Мы не раз обращались к Дальнему Востоку, как к одному из культурных центров русской эмиграции первой волны. Но на пустом месте цветник не вырастает.
Конечно же, во Владивостоке и до 1917 года была хорошая творческая база, ассимилированная с культурой соседних стран Азии, были интересные поэты и писатели, каждый со своей изюминкой индивидуальности и одаренности.
Одним из таких неординарных талантов был Венедикт Март, непохожий ни на кого поэт и переводчик, который прежде всего искал и ценил свой дзен. Будем считать, что сегодня Дзен сам нашел поэта Венедикта Марта, о котором наш рассказ.
Венедикт поймал Фаина
Венедикт Март (настоящая фамилия - Матвеев) родился 27 марта 1896 года во Владивостоке в семье писателя и переводчика Николая Матвеева (Амурского). Символично, что крестным Марта был Иван Ювачев – отец Даниила Хармса.
Такое окружение не могло не сказаться на литературных талантах молодого человека, который с юных лет начал печататься в дальневосточной периодике, а к 18 годам уже имел настоящий авторский сборник стихов "Порывы".
Через пару-тройку лет собрание сочинений пополнится новыми книжками, а сам автор обзаведется псевдонимом Март, с которым и пойдет дальше по жизни, богатой на приключения и чудачества, которые стали фирменным стилем этого неординарного человека.
К примеру в 1919 году Март с братом (не Апрелем, но Гавриилом Эльфом!) выпускает сборничек с философским названием «Фаин», что в переводе с наркоманского обозначает состояние опиумного экстаза.
Зорко и пристально взглядом стеклянным
Смотрит курильщик на шкуру тигрицы —
Некогда хищного зверя Амура.
Чтобы отдаться объятиям пьяным,
Женщина с юношей ею прикрылись.
Смотрит курильщик, как движется шкура.
Странны, познавшему опия сладость,
Страсти животные к женщинам низким,
Страсти, мрачащие души — не мудрых.
...........................................................
Дело в том, что братья были завсегдатаями курилен, располагавшихся в китайском районе Владивостока, где успешно ловили эту птичку с ярким оперением вдохновенных галлюцинаций.
Венедикт родил Зангвильда
К этому времени Венедикт успел даже послужить в Русской императорской армии вольноопределяющимся Финляндского полка, который базировался в стольном граде Санкт-Петербурге. Но революционные вихри и вихри в голове поэта, укусившего (в других источниках - подрезавшего ножичком) офицера в отместку за излишнюю муштру, привели его снова во Владивосток с промежуточной остановкой в клинике для душевнобольных.
В лечебном учреждении Венедикт время не терял, а выбирал себе жену для дальнейшей веселой жизни и рождения сына. Женой стала медсестра Сима, по воспоминаниям современников, тоже с легкой (переходящей в среднюю) степенью отклонения от нормальности, но сын был успешно рожден и назван Зангвильдом. А если быть точным до конца, то рожденный в декабре 1918 года наследник Марта получил официальное имя Уотт-Зангвильд-Иоанн Матвеев.
Сын в итоге станет большим поэтом русского зарубежья Иваном Елагином, но сегодня мы говорим о его отце, Венедикте Марте, которому становится тесновато в Стране ДП (диктатуры пролетариата), и потому он на пару месяцев отправляется в Страну ВС (Восходящего Солнца).
Там он оттачивает свое мастерство в написании танка и хокку, которые начал сочинять в 1916 году в Петрограде. Вот одно из них, открывающее цикл "жутких танка":
Жуткие нити
В темной промерзшей земле
Март паутинит.
Тихо крадутся ростки.
Вспыхнут зеленым вверху.
Помимо "народной японской поэзии", в стране самураев Венедикт Март «кутит и увлекается японками», а некоторая нехватка средств для этого увлечения - не проблема. Ведь, главное у поэта есть - и это его молодость. Пассаж про японок, кутежи и молодость, к слову, принадлежит авторству самого Марта, когда он в 1937-ом будет рассказывать следователю НКВД о своей жизни.
Венедикт зажигает в Поднебесной
Но до 1937-го еще почти 20 лет, а во Владике кипит литературная жизнь. Там и Бурлюк, и Асеев, и, конечно, сам Март, который фонтанирует идеями, не всегда находящими откликами у друзей-поэтов. В итоге, Март громко хлопает дверью, забирает семью и уезжает в Китай, где чувствует себя, как дома. Если дома все пропивалось, прокуривалось и прожигалось, то почему в Харбине должно быть иначе?
Самые злачные районы, самые юные китаянки, самые фаиновые курильни - все у Марта самое-самое. Но чтобы прожигать-прокуривать, надо же и зарабатывать. С этим особых проблем тоже не было. Март пишет очерки о проститутках, притонах, тараканах, тухлых яйцах, большевиках, и все это востребовано харбинскими газетами, которые раскупают русские эмигранты.
Не забывает Венедикт и о поэтических изысках, которые "популярит" в своей новой книге «Синий благовест. Россия без Ъ» (1921). Здесь уже позиция автора сформулирована четко и ясно:
Безграмотный Титан
Плюгавый Грамотей
Россию разметал,
В кровавой суете.
Подпевале "титана и грамотея", горлану-главарю посвящено стихотворение с выдающимся названием «Человечьему мясу краснокожей поэзии, выблюдку толпы — поэту желудочного сока — Маяковскому — автору «150 000 000».
Впрочем, что ни возьми из "Синего Благовеста" - в десяточку. Чистый фаин!
В деревню, в ссылку, в глушь, в Саратов...
Отъезд в 1923 году из Харбина в Россию, возможно, был ошибочным шагом. Но поначалу барометр судьбы показывал "Ясно" и "Безоблачно". Март вошел в ритм советских реалий, писал для детей, писал о дальневосточных приключениях для взрослых, но его широкая натура требовала разгуляя.
Легендарные пьянки Марта уже стали эпосом, хотя и в этих сказаниях выделяют одно - древесно-высотное. Это Венедикт с коллегой Аренсом, затарились ящиком водки, залезли сами и затащили его на высоченное дерево, закрепились ремнями и веревками и приступили к потреблению вкусного напитка, целиком и полностью отдаваясь этому высокому действу. Никто не мешает, не отвлекает, не дергает. Красота!
Так и сидели, пока не допили последнюю бутыль из ящика. Только вот на земле подобные возлияния не всегда по-доброму заканчивались. Драки, приводы, скандалы - непременные спутники Марта. Но однажды "вляпался" он конкретно, когда в очередном ресторанном бою схлестнулся с дядями из ГПУ, за что получил трехлетнюю ссылку в Саратов.
На нервной почве у жены Симы обострились душевные противоречия, и ее положили в "желтый дом", сын возлюбленный Зангвильд оказался на улице, среди беспризорников, благо кто-то из многочисленных знакомцев Марта отыскал "сиротинушку" и отправил к папке, в Саратов.
Раз, два, три, четыре, пять...
Ссылку мужички Матвеевы пережили, но "вагончик жизни" старшего из них уже "покатился под уклончик". Переезд в Киев после отбытия наказания мало что изменил. Март уже очутился под бойком машины репрессий, из-под которого выбраться было невозможно. Летом 1937-го за Мартом приехал черный воронок.
Обвинения? Жил литературным трудом - раз. Общался не с теми, с кем надо - два. Жил за границей, где был завербован японской разведкой - три. Печатался в газетах не советской ориентации - четыре. Сомневался в учении Маркса (стихотворение "Карл Маркс или Христос") - пять.
Раз, два, три, четыре, пять - Марта надо расстрелять.
И расстреляли.
А чтобы вопросов ни у кого не возникало, в обвинительном заключении указали:
«Матвеев — морфинист, на протяжении долгих лет употреблял различные нелегально добываемые наркотические средства и алкоголь. Матвеев на почве наркоза окончательно морально разложился»
Вдруг в шпионаж на Японию не все поверят...
Сын за отца отвечает
Иван Елагин, очень любивший своего отца, в конце жизни напишет пронзительное стихотворение, которым мы и закончим наш рассказ о веселом и непутевом поэте Венедикте Марте, жизнь которого прервала пуля от КиевГубЧК.
Еще жив человек,
Расстрелявший отца моего
Летом в Киеве, в тридцать восьмом.
Вероятно, на пенсию вышел.
Живет на покое
И дело привычное бросил.
Ну, а если он умер —
Наверное, жив человек,
Что пред самым расстрелом
Толстой
Проволокою
Закручивал
Руки
Отцу моему
За спиной.
Верно, тоже на пенсию вышел.
А если он умер,
То, наверное, жив человек,
Что пытал на допросах отца.
Этот, верно, на очень хорошую пенсию вышел.
Может быть, конвоир еще жив,
Что отца выводил на расстрел.
Если б я захотел,
Я на родину мог бы вернуться.
Я слышал,
Что все эти люди
Простили меня.
Занавес...