Мы отправились с Хуаном Матусом в холмы, где произрастали его растения дурмана. Там он попросил оставить его одного и дождаться возвращения в машине. Вернулся учитель через три часа, неся пакет, завёрнутый в красную тряпку. Когда мы поехали домой, он указал на свёрток и сказал, что это его последний дар мне.
Я спросил, не имеет ли он ввиду, что не собирается меня больше учить. Дон Хуан объяснил, коль скоро у меня у самого есть вполне созревшее растение, то следовательно, нет больше нужды в его травке.
Вечером мы сидели у него в комнате. Он предложил растолочь в специальной ступке разного рода семена, а вместе с ними пригоршню живых чёрных жуков-долгоносиков. Я начал работать пестиком, превращая всё это в порошок. Работа заняла несколько часов.
Спина разболелась от неизменной позы. Я хотел есть, но дон Хуан сказал, что если я хочу учиться, то должен соблюдать правила, и по этим правилам во время изучения тайн второй порции травы дьявола можно только пить воду в небольших количествах.
Затем учитель поэтапно добавлял в кипящую воду полученный порошок, помешивая острой деревянной палочкой, которую он носил в своей кожаной сумке. После всех процедур дон Хуан объявил, что пришло время толочь корень. Он бережно извлёк его из принесённого домой свёртка. Я неплохо поработал, и мы оставили на ночном воздухе размолотый корень в воде давать сок. К этому времени кипящая в глиняном горшке смесь загустела. Дон Хуан снял горшок с огня, поставил его в сетку, которую подвесил за крюк в балке под потолком комнаты.
Среда, 17 апреля 1963
В восемь часов утра мы начали вымывать водой экстракт корня. Был солнечный, ясный день, и дон Хуан оценил хорошую погоду, как знак, что чёртова травка полюбила меня. Имея теперь мой пример для сравнения, он вспомнил, как скверно это растение обходилось с ним.
Повторилась та же самая процедура, какую я наблюдал с первой порцией. Под вечер, когда верхнюю воду слили, осталась чайная ложка желтоватой массы на дне чаши.
Мы вернулись в его комнату, где находились ещё два до сих пор не использованных мешочка. Учитель открыл один, запустил руку внутрь, а другой рукой зажал открытый конец на запястье. Судя по тому, как двигалась рука внутри мешочка, он ею там кого-то держал.
Внезапно проворным движением дон Хуан стащил мешочек с руки, как вывернувшуюся наизнанку перчатку, и сунул мне руку к лицу. Он держал ящерицу, её мордочка находилась в нескольких дюймах от моего лица.
Что-то странное творилось со ртом ящерицы. Я пристально всмотрелся в неё и с отвращением отпрянул. Рот пресмыкающегося был зашит грубыми стежками. Дон Хуан приказал мне держать ящерицу в левой руке. Я стиснул её, она же отчаянно извивалась. Мгновенно я почувствовал тошноту, руки начали потеть.
Дон Хуан взял последний мешочек и, повторив все движения, извлёк ещё одну ящерицу. Её он также поднёс к моему лицу, и я увидел, что её веки зашиты. Вторую тварь он приказал мне взять в правую руку.
Взяв обеих ящериц, я чуть не упал в обморок. У меня было только одно непреодолимое желание — выпустить их и бежать отсюда скорей.
— Не сжимай их так! — сказал дон Хуан и его слова принесли мне облегчение. Он поинтересовался, что происходит со мной, причём спросил вроде бы вполне серьёзно, однако не сумел справиться с мимикой и расхохотался. Я попытался ослабить хватку, но руки потели так обильно, что ящерицы начали вырываться. Их острые маленькие коготки царапали мне руки, вызывая отвращение и тошноту. Я закрыл глаза и стиснул зубы.
Одно из пресмыкающихся уже скользило по моему запястью. Ящерице оставалось только продёрнуть голову между двумя пальцами и выйти на свободу. У меня было физическое ощущение последнего отчаяния и крайнего неудобства. Я зарычал на дона Хуана сквозь зубы, чтобы он забрал от меня этих проклятых тварей. Голова моя тряслась от омерзения. Он посмотрел на меня с любопытством. Я рычал как медведь и сотрясался всем телом. Он пустил ящериц обратно в мешочки и начал смеяться. Я тоже хотел было рассмеяться, но мой желудок свело, и я лёг.
Я объяснил ему, что на меня так подействовало ощущение от их коготков. Он сказал в ответ, что существует множество вещей, способных свести человека с ума, особенно если у него нет ни цели, ни решимости, столь необходимых для учения. Однако если человек имеет ясное и несгибаемое намерение, никакие ощущения не смогут уже помешать, ибо он в состоянии контролировать их.