Дрыщавый парень стоял на пороге своего подъезда. Озабоченно он хлопал по бездонным карманам своего плаща в поисках пачки сигарет.
Ну, как так? Дома что ли забыл? Нет, туда он не вернётся. Бухой отчем лютует. Бьёт мать. Бабка забилась за шкафом, рыдает сухими немыми слезами в свой махровый императорский платок. Ещё чего не хватало ему огрести пиздюлей от этого изверга.
Возле подъезда старик на лавке трепетно крутил самокрутку из одного ему известного табака. Парень подсел, посмотрел на его твёрдые морщинистые руки и спросил, что дед курит. Фронтовую махорку, как оказалось. Откуда ей было взяться столько лет спустя он не уточнил. Попросил и ему одну накрутить на ход ноги. Как так вышло, что он оказался без своего курева он уточнять не стал, да и старик не спрашивал. Тот передал ему готовую штакетину с табаком, поинтересовался, нужно ли огниво. Получив ответ, что с огнём он разберётся, дед принялся наворачивать цигарку для себя.
Где-то в недрах кармана своего плаща паренёк выудил зажигалку. Липкие тонкие нервные губы облепили сухую папиросную бумагу. Цирк-цирк. Искра-искра. Нет огонька, который бы укусил кончик папиросы, съедая угольком её содержимое, угощая, густым дымом лёгкие парня. Малец всё же попросил деда подсобить ему с огнем. Тот вытащил реальное огниво из кармана своего бушлата, цыкнул им разок другой и табачная крошка заискрилась, заплясала на конце самокрутки обдав ароматом приторного табака лицо пацана.
Дым терпким, густым одеялом обволок внутренности лёгких. В голове поплыло. Хорошо. Ещё затяжка. Проблемы с отчимом, мамкины визги, хлюпанье старого носа бабки показались ему какой-то странной историей не из его жизни. Кто все эти люди? Почему я должен быть рядом с ними? Зачем они мне все? Мысли блудились и спотыкались мешая друг другу. Старик смотрел на него пристально. Поинтересовавшись, что старый на него так уставился, он понял, что это он уставился на старого. Поплыл от курева, попутал. Дед молчал и, будто силясь ответить на немой вопрос, открыл безмолвный рот...
- Ало! Ты меня слышишь? – белый халат тряс меня за плечо. - Очнись, придурок, иначе мы тебя в морг отвезём!
Заехав на газон жирным неуклюжим колесом и распахав молодые зелёные побеги посаженные усердными местными тётками, неотложка превратила в труху и кашу всю их работу. Из отъехавшей на бок двери металлического кузова, который для кого-то был каретой скорой помощи, а для кого-то катафалком, вышли братья и сёстры медицинской помощи с носилками, на которых равно перетаскивали и озябших жмуров и подающих надежду к жизни попутавших наркоманов. Как мешок моё тело грузно плюхнулось на жесткое брезентовое покрывало окутывающее ледяное стальное ложе каталки.
Очнулся парень в палате нагруженной запахом мочи, формалина и мёртвых разлагающихся тел. Из руки торчала трубка, наполненная жидкостью, которая толи помогала выжить, толи старалась ускорить приход его смерти. С боку от кровати возвышалась стойка, увенчанная полиэтиленовым мешком с физраствором. На кафельном полу стояли железные койки на колёсиках с такими же, в неопределённом состоянии, телами. Кто-то кряхтел и ворочался в предсмертной дрёме. Были и те, кто уже давно смеренно лежали на своих кушетках и терпеливо ожидали захоронения своих тел. Были пришедшие в сознание и из-за всех сил цеплявшиеся за кромку жизни, не веря, что с ними это произошло.
Он не понимал, что с ним случилось. Последнее что торчало в памяти из его сознания был немой разверзнутый рот старика, который как бы отвечал на его вопрос почему он так на него уставился и в то же время вопрошал, что теперь с ними будет дальше.
Шлёп-шлёп. Сухой и звонкий. Легкий и короткий шаг. К нему подошла молодая девушка. Воздушный, белоснежный халат, скрывающий молодое крепкое тело. Невесомые пряди русых волос. Спокойный глубокий взгляд голубых глаз, так ему показалось. Вопрос мягкого бархатного голоса, пришёл ли он в себя и как себя чувствует. Всё это елейным шелком обволокло всю наготу его кожи, забралось в самые укромные уголки его плоти, и возбудило, приподнимая грубую ткань казённой простыни. Заметив это, девушка констатировала, что с ним всё в порядке и пообещала ему вернуться в скором времени с глав врачом.
В залу к утопающим в смерти вошёл грузный неуклюжий старик в больших окулярах в роговой оправе, с огромной седой окладистой бородой до пупа и лоснящейся лысиной. На бога в очках похож, подумал парень. Удивительно, как нездорОво выглядели сами служителя Асклепия, проповедующие и борющиеся за здоровье и жизнь других. Как бы своим внешним видом говорившие, посмотрите на меня, мол, если будете вести не здоровый образ жизни, вот, что с вами будет.
Шаркающей тяжёлой походкой он подошёл к ложу паренька. Узловатая натруженная рука патологоанатома взяла за запястье его руку. Подвиснув в ощущениях, он закатил глаза толи отсчитывая удары его пульса до смерти, толи до воскрешения. Удовлетворённо крякнув, он поинтересовался как тот себя чувствует. Не услышав вразумительного ответа, он что-то пробормотал сквозь густую перепутанную поросль своей бороды сопровождавшей его медсестре и удалился.
Я очнулся от того, что меня нежно и уверено трясли за плечо. Бархатный голос настойчиво и монотонно гудел. Ненавязчиво. Может, чтобы убедиться, что я жив и не более того. Глаза разлипались медленно. Мутный силуэт. Что за гриб? Из-под оранжевой шляпки гриба подосиновика на меня смотрели две темно-синих точки. Напомаженная пунцовая щель под ними разверзлась и издала нечленораздельные звуки шлёпая губами, это так казалось. Звуки несли какой-то смысл, принадлежавший этим губам. Я не понимал, что он означал. Открыть рот и заговорить я не мог. Очень странно, когда твоё сознание есть, но реагировать оно не может. Ты сидишь за стеной, тебя воспринимают, что-то спрашиваю, но, если ты даже захочешь (а на самом деле не хочешь) ответить… …ответить некому.