На даче Бориса Пастернака в Переделкине 24 октября 1958. Корней Чуковский и его внучка Елена (Люша) поздравляют Бориса Пастернака и его жену с присуждением Нобелевской премии
23 октября 1958 года стало известно, что Шведская академия присудила Борису Пастернаку Нобелевскую премию «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа». Писатель Корней Чуковский описывал в своём дневнике следующий день:
«Пришла в 11 часов Клара Лозовская, моя секретарша, и, прыгая от восторга, сообщила мне, что Пастернаку присуждена премия. <…> Я с Люшей [внучкой Чуковского Еленой] бросился к нему и поздравил его. Он был счастлив, опьянён своей победой... Я обнял Б.Л. и расцеловал его от души. Оказалось, что сегодня день рождения его жены. Я поднял бокал за её здоровье». Позднее Чуковский объяснял, почему Пастернак на снимке так смеялся: «Он смеётся, потому что я ему, который всю жизнь ходил в каком-то странном парусиновом костюме, я ему рассказывал о том, что ему теперь придётся шить фрак, потому что Нобелевскую премию надо получать во фраке, когда представляешься королю». Пастернак послал телеграмму в Швецию: «Бесконечно признателен, тронут, горд, удивлён, смущён».
Счастливый в тот момент Пастернак не предполагал, что в советской печати начнётся мощная кампания критики его «эпического романа» «Доктор Живаго», опубликованного на тот момент только за границей, и полученной премии.
29 октября 1958 года «Комсомольская правда» опубликовала стихи Сергея Михалкова и сопровождавший их рисунок М. Абрамова. Стихи «Нобелевское блюдо» гласили:
Антисоветскую заморскую отраву
Варил на кухне наш открытый враг.
По новому рецепту как приправу
Был поварам предложен пастернак.
Весь наш народ плюёт на это блюдо:
Уже по запаху мы знаем, что откуда!
В итоге всего этого 29 октября Пастернак решил от премии отказаться, направив в Шведскую академию другую телеграмму: «В силу того значения, которое получила присуждённая мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен от неё отказаться. Не сочтите за оскорбление мой добровольный отказ».
В этой истории как будто всё ясно: писатели решили, что настало время выступить с литературной критикой уходящей, как им казалось, эпохи. Предвосхищая следующую эпоху, когда критике, вначале мягкой, а потом и разгромной, будет подвергнута и сама революция. И Пастернаку за эту критику и особенно за её поддержку из-за рубежа крепко досталось. Позднее, в 1960-е, и Чуковский подписывал известное письмо против реабилитации Сталина.
Но есть один нюанс... А не они ли были в числе соавторов той самой эпохи, которую взялись критиковать?
1934 год. Борис Пастернак на открытии Первого съезда советских писателей
Из дневника Корнея Чуковского от 22 апреля 1936 года: «Вчера на съезде сидел в 6-м или 7 ряду. Оглянулся: Борис Пастернак. Я пошёл к нему, взял его в передние ряды (рядом со мной было свободное место). Вдруг появляются Каганович, Ворошилов, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом! А ОН стоял, немного утомлённый, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюблённые, нежные, одухотворённые и смеющиеся лица. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем. К нему всё время обращалась с какими-то разговорами Демченко. И мы все ревновали, завидовали, — счастливая! Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства. Когда ему аплодировали, он вынул часы (серебряные) и показал аудитории с прелестной улыбкой — все мы так и зашептали. «Часы, часы, он показал часы» — и потом расходясь, уже возле вешалок вновь вспоминали об этих часах. Пастернак шептал мне всё время о нём восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: «Ах, эта Демченко, заслоняет его!» (на минуту). Домой мы шли вместе с Пастернаком и оба упивались нашей радостью...»
Упивались радостью, творя сталинскую эпоху, потом упивались радостью, получая Нобелевку за её отрицание... Но всякая радость, увы, когда-нибудь кончается. :(