Лишь после того как «новая вера» слилась с государством, православие заразилось многими болезнями и язвами последнего. Тогда как староверы, следуя заветам дедов и прадедов, являли единство веры не в государстве, а в Стране, т. е. в православном бытии («государство» изначально воспринималось ими как неизбежная, а потому необходимая данность). На Руси веками созда- вались звенья, образовавашие единство: Православие - Страна - государство, в котором связь Православия с государством осуществлялось опосредованно. Иначе говоря, связь веры с государством происходила через Страну. Граждане Московской (а до того Киевской) Руси жили в Стране, а служили государству,«центр» которого есть Страна, - и символизирующая и являющаяся Отечеством русского народа. Когда же государство начало сливаться с религией, то прежняя «прямая» стала «гнуться» в дугу, а потом и вовсе образовала «треу- гольник» с не равными сторонами. Страна в нём едва угадывалась, и, как суть Отечества, - начала выпадать из исторического бытия России. А поскольку свято место пусто не бывает, «новая Россия» и разрешилась незаконнорождённым детищем – «Петербургской монархией», ставшей во главе духовно деформированной Страны.
В результате маленькая и чужеродная России «голова» увенчала гигантское тело государства, при ослабленной Стране имевшее туманные исторические перспективы.
Надо заметить, первой - и гораздо раньше - отреагировала на смену духовных и политических перемен русская икона. Великая по своему духовному призванию, силе и культурно-историческому значению, смыслу, красочной многозначности и художественным достоинствам, она является истинным индикатором духовности. Но, подобно лакмусовой бумажке впитывая содержания эпохи, иконопись приобретает те внешние свойства, которые адекватны меняющемуся сознанию человека. Отказ от «старой» веры, ослабив духовные крепи, облегчил проникновение в древнерусскую иконопись «фряжского письма», что усугубило её упадок. К середине XVI в. икона выходит на стезю дидактичности, чрезмерного повествования и иллюстративности. «В соотвествии с новым духом «краски тускнеют и гаснут, мутнеют и плотнеют, - писал знаток древнерусского искусства М. В. Алпатов, - ...всё погружается в полумрак». Икона «клонится к упадку, и вместе с тем затухают её пылающие или нежно-прозрачные краски». Этому были серьёзные причины.
Духовное содержание Руси постепенно отходило от аскетизма, идя к внутреннему упрощению и большему вниманию к обряду. И икона, подобно живому существу реагируя на происходящее в Стране и душах людей, с середины XVII в. начала терять свои наиболее сокровенные, духовно и красочно величественные свойства. Это нашло выражение в чрезмерно литературной и житийно-смыловой загруженности, узорчатой многосложности и цветовой тяжести. Это же обусловило материальность светотеневой лепки и колористическую тяжеловесность. С воцарением нового обряда достоинства иконы становятся жертвой вероустройства и умонастроений клира. Смущённые духом, иконописцы не способны уже были выразить цветом внутреннее спокойствие и красоту веры. Не отражая прежнюю духовную полноту, икона становится скучно-объёмной, тусклой или чрезмерно яркой, представляя собой по-светски разукрашенную телесную живопись. Симбиоз власти Кесаря и духовного клира привёл к проникновению в неё по-царски роскошной декоративности.
«А всё то кобель борзой Никон, враг, умыслил, будто живыя писать, устрояет всё по-фряжьскому, сиречь по-намецкому...», - особо не мудрствуя, указывал протопоп Аввакум на корень зла. И в самом деле, - до фряжско-галантерейных «веяний времени» духовная суть Русской иконы выражалась в аскетически выдержанной композиции и поистине неземной слиянности духа, цвета и света. Именно в этом разрешении вышней субстанции сущность и форма иконы свидетельствует о наличии, ослаблении и, тем более, отсутствии духовной наполненности. Протопоп Аввакум в своём «Житии» не жалеет «красок» для описания метаморфоз русской иконописи: «Пишут Спасов образ Еммануила; лицо одутловато, уста червонные, власы кудрявые, руки и мышцы толстые, персты надутые, тако же и у ног бёдра толстые, и весь яко немчин брюхат и толст учинён, лишо сабли той при бедре не писано». Заявленное в иконописи, «фряжское» восприятие веры внедрялось повсеместно и находило поддержку в духовных варягах внутри Московского Государства. Это неизбежно отражалось на бытии народа, в духовной ипостаси так или иначе связанном с благовестным духом иконы. «Царские» изменения немедленно нашли своё отображение в литургии.