Чем важен Сюник, где хочет «пробить» Азербайджан Зангезурский коридор, и почему против него возражает Иран – наш спецкор Дмитрий Селезнёв во время изгнания армян из Нагорного Карабаха проехал через Сюник до границы с Исламской Республикой – читайте его большой художественный очерк.
Тогда шёл сильный, проливной дождь. Уже стемнело, и темнота крепко прилипла к земле. По земле и по асфальту текли потоки воды, дождь лил, лил, лил, не переставая. Я вышел из минивена, и тут же промочил ноги, ступив в лужу. Нас, группу журналистов эвакуировали из Степанакерта в Горис, обстрелы которого с начала войны нарастали и достигли в тот день высшей точки интенсивности. Тем днём мы попали под азербайджанского РСЗО. Я лично видел, как чёрные иглы ракет разрезают мирный городской пейзаж, и не мог успокоится, пребывая до сих пор в экзальтированным состоянии. Перед глазами стояла горная чаша наполненная туманом, которая светилась изнутри, и внизу раздавались долгие, заунывные механические звуки сирен, которые вытягивали из тебя душу, и наматывали её на маховик. Внизу, в чаше за густым туманом «варился» в мареве войны Степанакерт – я оглянулся, как Орфей, когда мы взобрались на перевал.
Теперь, спустя три года, я снова в Горисе, и снова идёт дождь, пусть и не такой сильный. Правда, теперь из Степанакерта, как и из всего Нагорного Карабаха, эвакуируют всех армян. Накануне поступили сообщения, что азербайджанцы открыли Лачин на выход. И беженцы стали пребывать на центральную площадь перед Домом культуры в Горисе.
В Горис я приехал не один. Наше предприятие состоит из трёх человек. Помимо меня, в нём участвуют Патрик Ланкастер, наш «сукин сын» – российский журналист американского происхождения, и «Надья» – водитель, оператор, переводчик и по совместительству жена Патрика. Патрик – это отдельная история. Если вы находитесь в горячей точке или в стране, где происходит революция или беспорядки (или и то, и другое, и третье), то ищите Патрика, он поблизости – так мы и нашлись на митингах в Ереване. Так же, в 2014 году Патрик нашёл и Надью – будущую жену, а также своего оператора, переводчика и водителя – всё в одном лице. В 2014-ом, очаровавшись «Русской весной», Патрик приехал в Донецк, где под бомбёжками и познакомился с ней, женился и стал там жить и растить детей – совет да любовь и гугл-переводчик был им в помощь.
Утром мы всей компанией выехали из Еревана в Сюник. Первая символическая точка – это перекрёсток четырёх государств, так его можно условно назвать. Он находится на востоке от Еревана на расстоянии около пятидесяти километров. Если ехать дальше прямо, то попадёшь, в Нахичевань, эксклав Азербайджана. Точнее не попадёшь, проезд закрыт, между Арменией и автономной Нахичеванью блокировано сообщение. Если поехать вправо, на юг, то там будет Турция – прокалывая облака стоят две горных пирамиды – Арарат большой и Арарат малый. Как и две тюркоязычные страны, Турция и Азербайджан, стоят они вместе. Когда-то Арарат был символом Великой Армении, а сейчас на этих древних горах находятся наблюдательные пункты турецкой армии – я это знаю, мне рассказывал один российский военный, который служил здесь в 90-е.
Чёрные турецкие глаза очень внимательно следят за Арменией, в любой момент турецкая армия может совершить марш-бросок на Ереван. Он не будет долгим, счёт может идти на дни, судя по упадническому состоянию армянского общества. Беспечной ереванской публики, которая сидит в ресторанах, безмятежно гуляет по улицам и развлекается, в то время как с Арменией происходят глобальные геополитические изменения, следовало поостеречься. Турция – на расстоянии вытянутой руки, в любой момент мирная жизнь может закончиться, и война, о которой они избегали слышать, может прийти непосредственно в их дом.
Нахичевань и Турцию соединяет узкий перешеек длиной в десяток километров, а за этим перешейком – персы, древний Иран, почти девяносто миллионов населения. Это ещё один сильный геополитический игрок в этом регионе, и иранцы наряду с российским пограничниками, которые охраняют границу Арменией с Турцией являются сдерживающими фактором турецкого влияния.
От перекрёстка мы поехали налево, чтобы обогнуть азербайджанскую территорию. Вдоль этой дороги тянутся насыпи. Во время войны в 90-х годах эта дорога простреливались со стороны Нахичеваня, и чтобы сделать её хоть как-то безопасной вдоль неё в ряд выстраивалось грузовики и поднимали свои кузова, таким образом, прикрывая трассу. Потом уже реализовали другое инженерное решение в виде искусственного заграждения. Мы остановились. Я забрался в небольшой заброшенный дот, встроенный в насыпь. Из прорези видна на ближайшем возвышенностям армянский военный блок-пост, а дальше темнеют в дымке холмы Нахичеваня.
Мы направляемся в армянскую область Сюник. Сюник по ту сторону разделяет Нахичевань с Азербайджаном. Напряжение, связанное с этим регионом растёт, так как Баку требует через неё коридора к своей автономии, ссылаясь на подписанные в 2020 году договорённости.
Это требование необоснованное. В трёхстороннем соглашении между Россией, Арменией и Азербайджаном, которое остановило войну и оставило биться Арцах на тонкой нитке Лачинского коридора, говорится об открытии дороги, а не коридора. А дорога подразумевает прохождение таможни и погранконтроль.
Но азербайджанские власти видят то, что хотят видеть. Даёшь палец, они откусывают руку. В декабре прошлого года в нарушение договорённостей Баку заблокировал Лачинский коридор, а 19 сентября начал военную операцию, и остатки Арцаха были ликвидированы. При этом в ходе военных действий «по ошибке» – как уверяют власти Баку – было расстреляны две машины российских миротворцев и 6 наших военных, включая двух заместителей командующего МС, погибли.
У «ошибок» странная последовательность – это очень похоже на жертвоприношение. Точно также азербайджанские власти приносили извинения, когда три года назад в день подписания соглашения о прекращении огня был сбит российский вертолёт миротворческих сил. Это место находится недалеко от «перекрёстка четырёх государств», и мы сделали остановку у мемориала, установленного в память о двух погибших лётчиках.
На флагштоке развиваются два флага: российский триколор и армянский. Рядом два постамента с бюстами лётчиками и именные таблички. В метрах тридцати от мемориального комплекса на каменистой возвышенности установлен православный крест. Тут я не поверил своим глазам – у креста со стороны дороги камнями выложена большая буква Z. Это явный новодел, и было приятно найти символ спецоперации, которая проходит сейчас на Украине, в далёкой Армении.
Едем дальше. Мы движемся по горному плато, и за окном, меняя друг друга застывшими волнами тянутся бурые холмы. Они покрыты истлевшим ковром жухлой травы, из прорезей которого торчат валуны и острые скалы, и между ними петляет наша дорога. Мы проезжаем ухоженные селения и пыльные заброшенные постройки посреди каменистой пустоши. Земля вся в камнях и пупырышках мелких кустарников. Иногда из неё одиноко торчат низкорослые деревья. Пастухи гонят отары овец и коров – видны чёрные или серые комочки на склонах холмов. На горизонте жмутся к земле сиреневые тучи, готовые опорожнится дождём и смазать горный пейзаж синей пеленой. Далёкие, призрачные горы укатаны сединой тумана и дымятся облаками. Марсианское, инопланетное зрелище, непривычное для жителя северных равнин.
У края плато и расположен Горис – первый крупный город от новой после войны границы с Азербайджаном. В Горисе мы сделали небольшую остановку и перекусили. Но не стали задерживаться – непосредственно перед границей в нескольких десятках километрах, в селе Корнидзор развёрнут регистрационный пункт и туда уже прибывают первые беженцы из Карабаха.
Когда мы через полчаса приехали в это село, уже совсем стемнело. Перед лагерем полицейский блокпост, а перед ним очередь из припаркованных машин. Это приехали за карабахцами их родственники. Приехали кто откуда, не только из Армении, но и из России, из Чечни, из Волгограда и других российских регионов и городов.
За блокпост нас не пустили. Подошёл человек в костюме, очевидно из службы безопасности, и сказал, что нужна аккредитация. Ранее мы узнали у коллег, что аккредитацию российским журналистам в этот раз дают не всем, и даже, можно сказать, немногим – политика к российским СМИ изменилась, поэтому мы на всякий случай даже и не пытались «светиться».
Но перед шлагбаумом дают работать с камерой без проблем. Вдалеке, в темноте светятся белые палатки. Там регистрируют прибывших в Армению беженцев и отправляют дальше. В сторону транзитного пункта проехало несколько скорых и машин со спецсигналами. На горизонте у тёмных гор, появилась и стала приближаться цепь движущихся огней, и вскоре перед нами проехал караван из нескольких автобусов и маршруток – этих беженцев повезли сразу в Горис.
– Азербайджанские пограничники разговаривают грубо, с презрением, швыряют паспорта, – говорит со мной полицейский на блокпосту.
У победителей нет снисхождения к гражданскому населению, и по разговорам, из Карабаха собираться выехать все армяне, чтобы избежать унижений, а возможно, и сохранить жизнь. Никаких иллюзий совместного проживания с азербайджанцами жители Нагорного Карабаха не испытывают. В 90-е два народа подвергали друг друга (точнее, враг врага) этническим чисткам, и сейчас мяч ненависти летит на поле армян.
На следующий день в Горисе, сквозь утреннюю дрёму, слышал стрёкот вертолётов. Проснувшись, вышел на балкон, чтобы убедиться, что это не сон. Действительно, вертолёты летали над городом достаточно интенсивно с периодичностью раз в полчаса туда и обратно. Беда не приходит одна – накануне под Степанакертом взорвался склад ГСМ и число жертв перевалило за сотню. Очевидно, люди стояли в очереди за топливом, чтобы уехать. Больницы Степанакерта после девятимесячной блокады изначально не могли справится с таким количеством потерпевших, и поэтому для эвакуации привлекли авиацию миротворцев, у которых был воздушный коридор.
Отправились в лагерь беженцев, развёрнутый на центральной площади Гориса. Перед Домом культуры многолюдно. Площадка перед входом огорожена натянутыми верёвками. Вовнутрь даже аккредитованных журналистов не пускают, перед ограждениями очередь из беженцев, их запускают в здание порциями. Также на огороженную остановку заезжают задом маршрутки, в которые грузятся уже оформленные переселенцы из Нагорного Карабаха.
Для матёрого журналиста, коим я себя, во всяком случае, считаю, не существует никаких преград. Поделюсь секретами мастер-класса на примере. Я присел рядом с одним мужиком и через натянутую верёвку завёл с ним разговор. Он оказался бывшим военнослужащим армии самообороны Арцах, его мобилизовали из Еревана до блокады, и он участвовал в защите республики до последнего. Его вместе с другими бойцами организованно вывезли автобусами. Интервьюер очень интересный, но поговорить много не удалось, поступила команда, и он сел в маршрутку. Я же, перебравшись за верёвку, занял его место. Немного посидел, наблюдая и не привлекая внимание. Потом спокойно поднялся, подошёл ко входу и закурил рядом со стоящими полицейскими. И докурив, спокойно проник в здание.
Не знаю, что хотели внутри скрыть от глаз журналистов, какую военную тайну. В большом гудящем разговорами зале по периметру расставлены столы, где ведётся учёт прибывших. Беженцев регистрируют, обеспечивают необходимым и перераспределяют в разные уголки Армении. Снуют туда-сюда волонтёры с красными крестами на одежде. У дальней стены стоят упаковки с водой, коробки с продуктами и предметами первой необходимости.
Организован и детский уголок. За низкими столами сидят дети вынужденных переселенцев, на поверхности разбросаны разноцветные фломастеры, пластилин, книжки с весёлыми картинками, чтобы эти маленькие люди, только начавшие жить, смогли отвлечься от больших и трагических событий, в водоворот которых они были вовлечены злой волей взрослых.
– … Все уезжают. Потому что надежды никакой нет, азербайджанцы захватили всё, – на улице одна жительница Степанакерта объясняет мне причины отъезда. На её долю выпало стать беженкой третий раз. В 1988 году после Сумгаитских погромов она уехала из Баку. Поселилась в карабахском селе, где работала учительницей. После 44-дневной войны в это село вошли азербайджанские военные, и она переехала в Степанакерт. А сейчас, спустя три года, снова вынуждена уезжать.
Жители Степанакерта полностью выезжали из города к концу октября 2020-го, когда к нему подошли азербайджанские войска – из шестидесяти тысячного города в нём оставалось человек сто. После заключения соглашения и прекращения боевых действий жители вернулись. И сейчас снова отлив. Но, по-видимому уже надолго.
– … нет-нет, вы что? Ереван – нет, окраину какую-то предлагают, я не помню название, дочка сейчас разбирается.
В голове не укладывается. Как такое возможно? Люди вынуждены покинуть свои дома, где жили их предки, где они родились, выросли, наживали хозяйство. В 2020-ом, когда война закончилась, меня пригласил в гости один знакомый армянин. Его пожилые родители выехали, но собирались обратно, и мы сидели у него в квартире. Я помню обстановку. Чистая, аккуратная, двухкомнатная хрущёвка. Стоит советский сервант с сервизом, выпуклый телевизор накрыт макраме, урчит холодильник, скрипят, как положено для старой квартиры, полы. Стол накрыт белой вязаной скатертью. Солнечные лучи рисуют квадраты на полу. На стене календарь и развешены старые фотографии. Как будто ты маленький, и в гости к бабушке приехал. И теперь «ты» и «бабушка» вынуждены всё это оставить и бежать – как это возможно?
– Подождите, снимите вот это! – когда мы уходили с площади, нас окликнула женщина в медицинском халате. Она вместе с напарницей копошилась у одного автомобиля. Мы с Патриком устремились к нему. Ну ничего себе! У сидящего на переднем сиденье мужчины была прострелена нога, и медработники делали ему перевязку. Он получил ранение два дня назад, уже при эвакуации. Пуля прошла навылет, нога опухла, рана гноилась. От госпитализации мужчина отказался, так как не хотел оставлять семью.
– Покажите, покажите, пусть весь мир узнает!
Мы снова отправились в Корнидзор. Навстречу поток автомобилей, гружённых сверху баулами и сумками. Людей и скарб, который удалось им взять, перевозили и в грузовиках. Мы проехали старый камаз, стоящий у обочины. Кузов открыт, на сумках и мешках сидят женщины и дети. Небритые мужчины в курят возле костра, разведённого прямо у дороги.
Подъезды к блок-посту на километр забиты автомобилями встречающих. Мы, чтобы не попасть в пробку, подъезжать уже не стали, а проехали в соседнее селение, где по витиеватой ленте серпантина взобрались на холм, облепленный по принципу саклей жилыми домами. С возвышенности видны волны зелёных холмов, которые упираются в высокие горы. Горы выглядят, как неприступные стены замка. Всё сказочно, как в фильме «Властелин Колец». Только тролли победили.
Слева от нас – старая дорога на Степанакерт. Она проходит через Лачинский коридор, я ездил по ней в Арцах. Теперь она закрыта. Справа – новая трасса, через Корнидзор. Поступают сведения, что из Степанакерта растянулась многокилометровая пробка до самой границы. Уезжают, по слухам, все. Это исход, исход целого народа!
Над Горисом снова весь день не переставая летали вертолёты, которые перевозили из больниц Степанакерта пострадавших от взрыва. Мы решили поехать к месту их посадки, возможно там можно снять репортаж. Вертолёты поднимались из аэропорта Сисиан, в котором российские миротворцы развернули свою базу.
– Пойдём пощёлкаем там ебалом, – учу я матерному сленгу своего сотоварища Патрика. Такие идиомы в гугл-переводчике не найдёшь. Я объясняю смысл этого выражения Патрику, привожу синоним – «водить жалом». Патрик прилежно за мной повторяет. Велик и могуч русский язык, а наша голь на выдумку хитра – чего только не придумает. Щёлкать ебалом, правда не совсем корректно употреблять относительно сбора информации путём личного наблюдения, так как это устойчивое в маргинальной русской среде выражение ещё несёт оттенок «отсвечивать», «запалиться», чего в нашей деятельности делать нежелательно. Уместнее и корректнее употребить «водить жалом». Но «по ебалу» журналист всегда может получить – это издержки опасной профессии.
Но у аэропорта миротворцев «поводить жалом» не отсвечивая не удалось. Мы профессионально лопухнулись и сразу запалились. Вместо того, чтобы не приближаться к военному объекту, а на отдалении спокойно понаблюдать, что там происходит, мы съехали с главной трассы и подъехали к блок-посту. В это время один из солдат выбрасывал мусор в контейнер у дороги.
– Это аэропорт?
– Нет, – сразу ответил российский военнослужащий.
Наши военные умеют хранить военную тайну даже тогда, когда она уже ни для кого не является секретом. Такая явная неправда несколько обескураживала, хотя понятно, что нашим ребятам, несущим службу в далёкой и неспокойной стране, запрещены любые контакты. Мы решали, что делать дальше. Но на блок-посту всё решили за нас. Через некоторое время, по-видимому понадобившегося, чтобы оценить и определить, кто мы такие, зачем нарисовались и что с нами делать, от блок-поста отделился боец и направился к нашей компании. Диалога с ним тоже не получилось. Поинтересовавшись, кто мы такие, он сказал, что здесь ничего снимать нельзя и нам нужно отсюда уезжать (ибо нефиг ебалом щёлкать). Вполне предсказуемый итог для журналиста, приехавшего снимать российскую военную базу без должного согласования и аккредитации. Неудача. Ну, а что мы хотели? По дороге назад мы видели, как вертолёты летали друг за другом к аэропорту и обратно, низко стрекоча над каменистой землёй.
К вечеру вся площадь перед домом культуры в Горисе была заполнена людьми и гудела разговорами. На остановку одни за одним заезжали и уезжали газели и автобусы – беженцы пребывали и пребывали. Тут и сям, на брусчатке и асфальте, лежит кучками весь тот скарб, который удалось вывести жителям Нагорного Карабаха. Баулы, мешки, пакеты, сумки. Рядом дети, женщины, подростки, мужчины, старики, инвалиды – за редким исключением уехали все.
Но что поражает в карабахских армянах – они стоически относятся к лишениям, которые уготовила им судьба. Я разговорился с одним приземистым и бодрым мужичком. Мясистый нос, грубое, обветренное лицо изрезано морщинами и покрыто щетиной. Он из Аскеранского района, из села, которое находится в двух километрах от азербайджанского Агдама. В 90-е воевал, и рубанок войны хорошо прошёлся по нему – правая рука безвольно весит плетью, а один глаз зажмурился навсегда. Зато другой оживлённо двигается. Этот армянин участвовал в военных действиях и в 2020 году, и сейчас они с соплеменниками держали оборону села, будучи в окружении. Потом за ними приехали автобусы и вывезли всех жителей.
– … Мы не виноваты, наши воины – очень хорошие воины, – как бы извиняется за то что уехала, женщина из Аскерана, следующий мой интервьюер, – таких солдат в мире нигде нет. А правительство продажное…
Но, к сожалению, простые люди являются заложники игр, побед и поражений людей у власти. И результат такого поражения Армении (да и России, я бы добавил), как военного, так и политического, мы видим на площади Гориса, куда пребывают беженцы из Нагорного Карабаха.
Утром мы поехали на новую границу с Азербайджаном. Но не в сторону Корнидзора или Лачина, как делали ранее, а взяли правее. Патрик вспомнил, что около двух лет назад, после окончания войны за Карабах, он останавливался у одного армянина, живущего в горах фактически на границе.
Действительно, мы сначала проехали полицейский блок-пост, а потом упёрлись уже в пограничную будку со шлагбаумом. Пропуском послужило имя этого армянина, он жил в самом внизу, в ущелье, его все знали в округе. Вскоре к блок-посту подъехал и он – Сурек.
Сурек выглядел, как сущий головорез. Может он и был им. Поседевшая борода, чёрная широкополая шляпа, пояс к которому прицеплен огромный нож и два маленьких подсумка, в которых, как потом мы узнали, хранились гранаты. Он был очень рад нашему приезду, и постоянно подхохатывал полубеззубым ртом, очаровательная улыбка Носферату не слезала с его лица. Русский он знал слабо и свою речь сопровождал постоянными «пане», «короче», «да-да-да-да-да» и восторженными «ха-ха-ха» или «хе-хе-хе-хей!». Очень, очень колоритный персонаж.
Мы перегрузили свою вещи в его старую буханку, которая была перепрошита под дешёвый газ, и уселись с Патриком в салоне на баллоны. Надья, как представитель слабого пола (хотя какой в Донецке может быть слабый пол!), села в салон. Ехать предстояло прямо вниз по разбитой дороге, петляющей по краю пропасти, куда и заглядывать были страшно, какой там спускаться под углом 45 градусов.
Но буханка – старая, советская – делает чудеса. Не перестаю удивляться простоте и проходимости этого чудо-автомобиля. На Донбассе я видел, как буханка, гружённая под завязку бойцами в полном вооружении и снаряжении, преодолевала невообразимые хляби, через которые не мог поехать навороченный, как луноход, джип. И на горной дороге буханочка не подвела – Сурек весьма ловко крутил руль, давя на педали и дёргая рычаг. Меня, правда, беспокоило, что мы заперты изнутри, ручка сломана, и мы чуть-что не сможем выпрыгнуть, если водителя внезапно покинет безумное мастерство управлять автомобилем в горной местности. Но сильно волноваться не пришлось – нас так бросало по салону, что тревожные мысли не успевали задержаться в голове.
Внизу мы преодолели череду рытвин и ям, переехали ручей – удивительная проходимость! – и въехали… в эдем. Дом Сурека располагался в ложбине у подножья гор. Слева текла горная река, а справа в круглое искусственное озеро со склонов гор по проложенной трубе струилась вода. Двор засажен и прямыми, и изгибающимися, как лебединые шеи, деревьями, в жаркую погоду способными держать прохладу. С одной сторону между деревьями были натянуты качели, а с другой – по принципу гамака установлена висящая перина для отдыха. Солнце красит лучами соседние скалы и играет в кронах деревьев, оставляя жёлтые отпечатки на земле.
Внутренняя и внешняя обстановка жилища, как в фильмах Параджанова, где хозяин – борода, шляпа, нож – безусловно прошёл бы кастинг на главную роль. Каменный дом грубо отштукатурен, под примыкающим навесом стоит стол, расставлены стулья, к стене приставлена тахта, накрытая узорчатым пледом. Через дверь – кровать со множеством матрасов и слоёв одеял – видимо, иногда жители или гости предпочитают спать на улице. На стенах развешены несколько старых высветивших картин и панно – я обратил внимание на лежащую женщину между индейцем с ружьём и ковбоем с револьвером. Жена Сурека, Ануш, Аня по-нашему, уже выставляет натюрморт на стол – на грубо вязаной скатерти, расшитой прямоугольными узорами, появилось блюдо с сочным кусками арбуза и дыни, тарелки с красным гранатом, чёрным виноградом и зелёным с фиолетовым отливом инжиром, в разрезанной пасти которого полно, как у какого-то инопланетного хищника, мелких, похожих на зубы, косточек. Всё, кроме арбуза и дыни, выращено здесь в долине, такого качества фрукты не доходят до прилавков российских магазинов. Также на столе вскоре появились домашние шашлыки, домашний сыр, зелень и трава с огорода.
Пока хозяйка накрывала на стол, Сурек завёл нас в дом и познакомил с внутренним убранством. Справа за перегородкой из старого шкафа и облезлого сейфа большая двухспальная кровать. У противоположной стены к окну приставлена кровать двухъярусная. Перед входом диван. Слева столик, на котором сложен бронежилет и несколько касок, на подоконнике компьютерный блок с монитором – щупальца интернета дотянулись и до этого райского уголка. Над диваном на голой стене развешены ножи, картины и натянуто фамильное красное знамя.
– Это… я сам придумал, пана. Это, короче, знаешь как… это знак смерти – пуля, а это обручальное кольцо, за погибших, короче, наших, это… – то есть за «обручённых со смертью», Суреку не хватает русских слов, чтобы объяснить смысл рисунка, но мы и так понимаем изображённую на знамени метафору.
– А это, – Сурек переводит вышитую на знамени золотыми буквами надпись, – это.. за будущее и за народа. За Родину, короче. Короче, без будущего нет Родина, – объясняет он.
То есть, наоборот, без Родины – нет будущего. Вот, короче, что хочет сказать Сурек.
– Хотите, стихи расскажу? Я поэт, короче, – мы не уширились, настолько был художественно ярок и романтичен внешний образ хозяина.
На камеру Сурек патетически продекламировал стих собственного сочинения. Стих хороший, с ритмом и рифмой, только возникли сложности с его переводом. Хозяин достал из книжного шкафа огромный двухкилограмовый армяно-русский словарь, одел очки и начал долго искать, перелистывая страницы, чтобы выловить нужные слова.
– …всегда волк, короче… пьяный станет, да? от баранья кровь, пане. И, пане, не насытится… и пане…барана…завернуть…в плед… из которого…нитка…
Тут я запутался, но то, что турки пьянеют от пролитой крови, и дашь им палец, а они руку отхватят, метафору понял – речь в стихе шла о Карабахе, как оказалось.
– …это всё, пане, пан-тюрекский проект! Когда Карабах в опасности, никто не вмешался, чтобы спасти людей, вот о чём беда. А сейчас НАТО хочет в Армению вмешаться. А кому это нужно, дорогой? Русские говорят – после обеда горчица не надо. Это грязная политическая игра.
– Вы считаете себя карабахским?
– Знаете, я, пане, армянин! Никакие карабахские, никакие ереванские, никакие, это, западные, американские или банглозельские, понимаете! Не надо, это, разделить народ. Самое главное – я армянин.
За столом мы беседовали об истории и политике. В представлении заумного гуманитария, коим я являюсь, сознание Сурека находилось в пространстве магического реализма, где правда прочно смешалась с мифами и мифическое мышление определяло реальность в причудливых формах.
— …под мавзолеем, пане, есть зал большой, клуб, короче… Туда приезжал Лучиано Паваротти, Майкл Джексон, Марадона… Им вдвойной, втройной больше платили, чтобы они молчали. Там и сауна была, и девушки приходили массаж делали. Короче организации члены эти были кремлёвцы, короче, первые секретари армянские, казахские, русские, украинские, все. Там казино был, а доллар стоил рубль пятьдесят…и ночью можно было проиграть, короче, пане, миллион долларов…
Я слушал очень внимательно. В принципе, мои представления совпадали с мифотворчеством Сурека. Старая разложившаяся партийная номенклатура – вот они-то СССР и развалили. А Карабах продали массоны и армянские агенты Сороса. Что тут не так?
После обеда Сурек показывал нам своё хозяйство и рассказывал о себе. В 90-е, в первую Карабахскую войну, Сурек воевал в Кельбаджарском районе и был награждён за успешное выполнение боевой задачи – получил медаль. После победы он перебрался из родительского дома, который расположен в селении наверху, вниз к подножию гор. Тут было дикое место, и за 30 лет этот трудолюбивый армянин собственными руками превратил его в райские уголок. Он построил дом, посадил деревья, стал выращивать гранаты, инжир, айву, виноград. Вырыл искусственное озеро, провёл проточное водоснабжение. Привёл в дом жену. Она родила ему четырёх дочерей и двойню сыновей – один похож на мать, с таким же орлиным носом, другой – на отца. Сейчас им по 20 лет и после службы в армии они вернулись в родительский дом и работают по хозяйству. Оба крепкие молодцы – здороваясь с ними, я ощутил пожатие грубых и шершавых, крестьянских, рук. Когда мы приехали, сыновьях строили загон для разведения форели – новая придумка их отца.
Две дочери вышли замуж, две остались в доме. Тоже без дела не ходят, матери помогают. Гостили у Сурека мы два дня и стали свидетелем, как дочери и сыновья лазили на склоны, собирая урожай горного винограда. В семьи у Сурека установлен патриархат – авторитет отца незыблем, все его указания тут же молча выполняются. Только жена иногда посмеивается над чудачествами мужа, к которым она уже привыкла за долгие годы совместной жизни.
Вверху, на соседних горах, найдя там пещеры, он перестроил одну под погреб, где хранились вино и запасы, другую – под хлев для домашней живности: трёх коров с бычком, двух поросят и десятка кур. В пещере, возле армянского блок-поста Сурек даже обустроил гостиничный номер. До 44-дневной войны 2020 года к Суреку приезжали туристы – кто жил в пещере, кто разбивал внизу кемпинг. Но сейчас гостиничный бизнес сошёл на нет. Владения Сурека оказались на новой границе с Азербайджаном, и сейчас это место может привлечь только любителей экстремального туризма, таких как мы.
Сверяясь с картой в мобильном телефоне, мы с Патриком обнаружили, что по версии Гугл-карт территория Азербайджан находится прямо за искусственным озером, и из чистого хулиганства пересекли границу. Официальную же границу Сурек показал мне утром, когда я с ним пошёл на выгул коров. Вообще, не сказать, что горы – это привычная среда обитаниям для громоздких и неповоротливых коров. Но животные привыкают ко всему, «захочешь жить и не так раскорячишься» – коровы весьма ловко поднимались по горным склонам, в отличие от меня, опасливо посматривающего вниз. Мы взобрались на каменистую возвышенность, где уже Ануш безмятежно доила коров. В нескольких десятках метров была брошена спираль Бруно – колючая проволока обозначала новую границу. Отсюда, с каменного холма, хорошо был виден армянский блок-пост, установленный на другой стороне ущелья. Потом дорога шла через туннель и выходила к блок-посту российских миротворцев. И петляла дальше, уходила наверх, где стоял билборд уже с азербайджанским флагом.
– Этот туннель проложили наши бывшие, – так Сурек называет предков, – а вот там – старая крепость.
Повсюду здесь древние армяне наоставляли каменных следов. Там остатки крепостной стены, там – храма, вот тут – развалины древних поселений. Камни, камни, камни… Вот что осталось от древней цивилизации. Сначала персидское нашествие разрушило армянское царство, потом на эту землю пришли турки. Но армяне вернулись и резались и с турками, и с тюрками тоже. Из века века эта резня продолжалась с переменным успехом. Сейчас армяне проиграли, их древние земли занял Азербайджан. Но история не закончена.
То, что эти земли принадлежали когда-то Великой Армении доказывает ещё одна достопримечательность ранчо – этнографический музей из древних камней под открытым небом. Со всей округи каким-то образом Сурек натаскал древних камней – остатков цивилизации «бывших». Вот, каменный столб – солнечные часы, вот, каменные ёмкости чтобы масло сбивать — показывает наш смотритель музея. Вот, большой камень от древней мельницы – ему 5-10 тыс.лет смело утверждает Сурек. Вот, камни с узорами времён Тиграна Великого, и есть ещё древнее, когда «бывшие» солнцу поклонялись. Языческие верования наложились на христианство – армянский четырёхлистник на одном камне – символ космоса – на другом трансформировался в христианский крест.
– Искусство, это всё искусство! – повторяет Сурек. Он и сам занимается искусством – в ближайшее время хочет неподалёку расчистить одно ущелье от зарослей и обустроить красивый водопад.
– Во всей Армении на будет такого! Искусство!
Но кто станет сюда приезжать смотреть на это искусство? С переносом границ это место стало опасным. Так как поместье стало приграничным, Суреку выдали автомат и гранат для самообороны – он хранит их в сейфе. На ночь – достаёт на всякий случай, чтобы под рукой всё было. А то сегодня азербайджанцы там, на горе, а завтра они в эту прекрасную долину спустились и резню устроили.
Ещё свой военный реквизит он использует в художественных целях, в целях искусства. Сурек попросил нас заснять, как он читает стихи. Одел военную форму, бронежилет, разгрузку. Поставил автомат рядом – всё в лучших традициях кавказских фото. Сурек снова, с чувством , с расстановкой и интонацией, прочёл несколько своих стихов. Тут я уже не стал просить перевода, в принципе все стихи не переводимы, а то, что Сурек читал нам именно стихи, не вызвало сомнений.
– Стихи – это типа как поговорка. Меньше разговариваешь, но больше скажешь. Смысла больше, да? И разносмысленность! Самый главный это. И изнутри, пане, это, как на крыльях летает дальше, – Сурек не только поэт, но и филолог, объяснил нам технику творческого процесса.
Трагедия в Карабахе коснулась и его родственников. Из Степанакерта вместе с семьёй уехал брат жены. Мы выехали вместе с Ануш и Суреком на площадь Гориса, чтобы встретится с ним.
На площади добавилось палаток. Международные и местные гуманитарные организации развернули свою деятельность. Беженцев кормили, поили, оказывали нужную медицинскую помощь. Погода стояла солнечная, и детский уголок установили прямо на зелёной траве, карабахские дети под присмотром волонтёров рисовали весёлые картинки.
Старший брат Ануш приехал из Степанакерта со своими детьми и невесткой на небольшом фургоне. Сурек, с крестьянской заботливостью предварительно накупил для них продуктов. Поделился и своими запасами, а ещё привёз им живого петуха – тот с удивлением вертел головой из пакета, не понимая какая участь его ждёт. Не понимали, что с ним делать и городские родственники. Невестка с весёлым недоумением приняла дар.
Беженцы со своим скарбом растеклись по всей площади. Но уже было видно, что поток спадал. Сегодня ночью должны были отправиться последние организованные властями автобусы из Степанакерта. Выехали почти все. Победителю достанется пустой город. Гордые карабахцы не захотели жить под вражьим и чуждым ему протекторатом. На площади в Горисе и закончилась Республика Арцах – гордая, непризнанная и независимая республика, просуществовавшая несмотря ни на что больше 30 лет и ставшая жертвой геополитической игры, корысти и беспечного попустительства, а также – прямого предательства.
Карабах пока не вернуть – он стал и долго ещё будет фантомной болью армян. Но после Карабаха следующим проблемным регионом становится Сюник. Азербайджан требует коридора, который обеспечит ему беспрепятственно сообщение через Сюник к своей Нахичеванской автономии. Со стороны Баку звучали заявления, что его всё равно добьются, пусть и военным путём. И наша команда утром отправилась на юг Армении, на границу с Ираном, там где этот коридор намеривались проложить.
Этот коридор азербайджанцы называют Зангезурским, Зангезур – азербайджанское название части Сюника. Сюник граничит на юге с Ираном, через Сюник идёт трафик в иранский порт Бендер-Аббас, расположенный на берегу Персидского залива – через этот порт проходит 70% морских грузов, которые получает Армения. Второй хаб, через который идут в Армению морские грузы, это грузинский Поти на Чёрном море. Но пролив из моря Чёрного в Средиземное, чтобы плыть дальше в океан контролирует, как известно, Турция – извечный враг армян. Поэтому Зангезурский коридор скрещивается с армянским путём к Индийскому океану через Иран. В то же время, коридор откроет прямое сообщение Турции с Азербайджаном, а через него и в тюркскую часть Дагестана туркам можно попасть – как вам такой кавказский узел? Много, много геополитических взглядов сосредоточено на Сюнике.
Мегри и Агарак – это самые ближайшие армянские города к границе с Ираном, и дорога к ним шла через горную Армению. Горную-горную, так молодёжь выражается, чтобы усилить определение. Перепады по высоте на дороге в километр-полтора, кривая дорожного серпантина совпадает с кардиограммой твоего сердца, когда ты смотришь в разверзнувшуюся пропасть в метре от обочины, а подъёмы и спуски настолько круты, что наводят на мысли, как там дела с тормозами у машины и настолько адекватен водитель.
– Надя! Сбавь скорость! – руководил я с заднего сиденья и поглядывал в навигатор на своём смартфоне, – Так… Сейчас крутой поворот на…право! Надя!
Путешествие по горам, особенно когда за рулём курящая женщина, это всегда нервная встряска. Патрик тоже нервничал и на ломаном русском тоже просил Надью ехать по-медленней. Мы очень напряжённо перебирали позвонки Баргушатского хребта. Надья смеялась над нами – два взрослых мужика, да ещё военных корреспондента, боятся высоты. Но мне как-то не очень хотелось погибнуть в Армении, сорвавшись в машине со скалы. Не так я представлял свою героическую смерть.
Наконец-то спустившись с очередной высокой горы, мы спокойно поехали по прямой. За окном замелькали заброшенные и жилые дома, прилепившиеся к подножию гор. Мы проехали небольшое одноимённое региону селение Сюник, упёрлись в Т-образный перекрёсток и повернули направо. Вскоре мы въехали в широкое ущелье и покатились вдоль горной реки, заключённой между каменными набережными. По левую сторону от нас через реку на пологих склонах рассыпался домами в горной долине Капан – административный и промышленных центр Сюнитской области. На правой стороне от дороги склоны были крутые, но и тут стояли несколькими ступенями многоквартирные дома. Безумная советская власть развивала промышленность и ставила хрущёвки для рабочих даже в горах.
Проезжая мимо Капана, мы заметили здесь присутствие ещё одного крупного геополитического игрока в этом сложном регионе. На другом берегу реки в одном дворе за забором развивался флаг Ирана. Мы заинтересовались, вернулись к мосту и въехали в город.
Оказалось, это было генеральное консульство Ирана – на золотой табличке, прикреплённой к решётку персидская вязь и выгравирован «тюльпан Аллаха». Консульство было открыто именно здесь, в Капане, городе, находящимся от Ирана в 70 километрах. При этом административная граница Капана, совпадает с государственной границей Армении и Азербайджана. Генеральное консульство было открыто Ираном здесь около года назад, когда во всю шли разговоры о Зангезурском коридоре. Но Тегерану невыгоден этот коридор, как и любая дорога через Армению, связывающая Азербайджан со своим эксклавом. Не выгоден экономически – сейчас трафик в Нахичевань идёт через Иран. И естественно, не выгоден политически – коридор укрепит влияние на Южном Кавказе Турции – если не прямого врага, то очень близкого конкурента Ирана на Ближнем Востоке. Исламская Республика уже неоднократно заявляла, что не потерпит никаких геополитической изменений в регионе, и поэтому вот именно здесь, на границе с Азербайджаном, он обозначил своё присутствие.
Мы вернулись к перекрёстку и напротив выцветшего билборда разговорились с армянскими рабочими-строителями. Один из рабочих хорошо разговаривал по-русски, так как восемь лет жил в Волгограде. Меня заинтересовал билборд, я уточнял, точно ли на нём изображён Нжде.
Подошёл ещё какой-то жирный армянин и подтвердил, что это Нжде и на ломаном русском сказал:
– Нжде – хорошо, а Россия… — тут он показал жест рукой «прочь». И пошёл через дорогу.
Я дипломатично проигнорировал наезд жирного. Глупый, глупый армянин. Если Россия «прочь» – а сейчас российские миротворцы именно в Капане разделяют армян и азербайджанцев, то тогда наступит «прочь» и для всех капанских армян. А что с армянской диаспорой в Москве? Её куда прочь?
Но Нжде – фигура примечательная для Армении и особенно для этих мест, я не зря обратил на него своё внимание. Это армянский националист и национальный герой Армении, но судьба Нжде тесно связана не только с его родной страной, где его чувствуют, но и с Россией, где к нему сугубо негативное отношение. И есть за что.
Гарегин Нжде родился в конце 19 века в селе на территории современной Нахичевани. Учился в русской школе, потом в Тифлисской гимназии, потом на юридическом факультете Петербургского университета. Но был отчислен за принадлежность к армянской партии революционеров-националистов Дашнакцутюн. Арестовывался несколько раз, сидел в тюрьме. Воевал против турков во время Балканской войны и Первой мировой, а после падения Российской Империи – уже против турков и большевиков в этом регионе. Именно здесь, в Капане, была провозглашена республика «Горная Армения», лидером которой стал Нжде.
Его деятельность исторически связана с теми событиями, которые происходят сейчас в Карабахе. Карабах, Сюник, Нахичевань – это три проблемных региона на Южном Кавказе. В результате исторических обстоятельств они были заселены армянами и тюрками по принципу слоёного пирога – армянские и тюркские селения располагались вперемешку и постоянно конфликтовали. В этих регионах после Первой Мировой войны турками была организована резня. Из Нахичеванской области большинство армян были в итоге изгнаны, в Карабахе армянам удалось отбиться и закрепиться. Правда, продержались они только до настоящих времён. Но Сюник сейчас полностью армянский и разделяет Азербайджан и Нахичевань – это благодаря деятельности Нжде. Нжде против тюрков использовал турецкие методы, «огнём и мечом» он выкорчёвывал из «слоёного пирога» тюркское население. В итоге, в 1921 году Горная Армения капитулировала перед большевиками, после их обещания оставить Сюник в составе уже Советской Армии. Нжде с остатками своих боевиков ушёл в Персию, а потом отправился в Болгарию.
Нжде – один из ярких пассионариев, родившихся на изломе эпох – его культ в Армении понятен. Но в годы Второй Мировой войны национализм привёл Нжде к сотрудничеству с немцами, хотя, как он утверждал, что делал всё ради Армении, а главным его врагом был не СССР, а Турция. В 1944 году в Будапеште Нжде сдался советским властям, был осуждён и умер в России в знаменитом Владимирском централе в 1955 году.
После распада СССР все зажившие при социализме раны Кавказа вскрылись и снова стали кровоточить. И здесь снова начались война из-за этих трёх регионов, и падение армянской республики Арцах – это только ещё один этап взаимной межэтнической вражды, которая длится веками.
Мы достаточно долго катились вдоль реки, текущей по ущелью, пока не свернули к Мегринскому хребту. Нарезав спирали серпантина вокруг него и взобравшись на какую-то невообразимую высоту, мы решили остановиться, чтобы насладиться открывшимися видами.
Каменные холмы волнами подпирают горизонт, сверху видны плывущие клочки облаков. Зрелище конечно фантастическое. Сколько здесь над уровнем моря? Две тысячи километров? Три? Уши закладывает от давления, кровь стучит песком в висках. Сознание абсолютно чистое и ясное, как будто впервые раз открыл глаза и стал жить с чистого листа.
Горы… Каменная симфония, каменная музыка Природы, её застывшие басы и ударные. Здесь на высоте время густеет и течёт по-другому. Неслучайно горцы славятся долгожительством. Находясь на такой высоте и глядя на раскрывшееся перед тобой пространство из нагромождённых до горизонта глыб и острых скал, возраст которых измеряется многими тысячелетиями, понимаешь, как ничтожен человек. Вот придут согласно великой воле эти глыбы в движение и раздавят его.
Горы – каменные свидетели пришедших и ушедших цивилизаций. Ведь что такое человеческая жизнь! Песчинка, камешек скатившийся с горы… блин, Патрик, ну нахрена ж ты камни вниз бросаешь! – мой американской друг, настолько воодушевился открывшейся перспективой, что стал совсем crazy и нашёл новую забаву.
– Там ничьего нет! – восторженно прокричал Патрик, – вот, look, смотри!
Он кинул с обочины ещё один камень – камень внушительный и тяжёлый, безумный Патрик принёс его двумя руками.
– Ну так ты можешь камнепад вызвать! И дорогу завалишь!
– Там ньет дорога! Look! Смотри! Подойди!
Ну уж нет. Надо признаться, что я боюсь высоты панически и, глядя в пропасть, не могу себя контролировать. Ракетный обстрел, баня с тараканами, замкнутое пространство, шахта лифта не вызывает у меня паники, но вот насчёт неограждённой и неограниченной высоты у меня фобия – есть такая проблемка. Я даже не могу спокойно смотреть, когда другой человек на краю стоит. Я теряю контроль над собой, толи толкнуть его, толи оттащить. Ну или самому за него спрыгнуть вниз. Бр-р-р…
– Патрик, ну нафиг, отойди от края! Поехали дальше!
Но Патрик испытывал меня ещё полминуты, и кинул ещё один камень вниз. Потом мы наконец-то сели в машину и тронулись дальше.
По ту сторону от Мегринского хребта заросшие растительностью горные склоны уже заметно обдуло дыханием осени – многие деревья и кустарники побурели и пожелтели. Но температура ещё держалась около плюс 20-ти, хотя погода в горах переменчива. Мы сделали остановку в придорожном кафе, перекусили и расспросили, как проехать к границе. Оказалось, что путь несложный – через несколько километров дорога перпендикулярно упиралась в широкое ущелье. Мы повернули направо и вскоре по левую сторону потянулся забор из г-образных столбов с сеткой рабица и колючей проволокой. Вскоре мы увидели несколько пограничных вышек. За забором была видна река – эта река Аракс, упоминавшаяся у многих древних авторов. Когда-то она разделяла древнюю Армению и Мидию, потом Российскую Империю и Персию, и сейчас границу с Ираном охраняют российские пограничники – за окном промелькнули предупреждающие таблички на русском.
По другую сторону от автомобильного полотна тянулась заброшенная галлерея – в ней, по-видимому, старая железная дорога, движение по которой остановилось после развала СССР и начала первой Карабахской войны в 90-е годы прошлого века.
Потом дорога ответвлялась на пограничный КПП, перед которым выстроилась очередь из фур и автомобилей. Аракс дальше изгибался голубой змеёй между каменными пирамидами. Мы попытались поехать вдоль него, но упёрлись в армянский блок-пост со шлагбаумом. Дорога на Нахичевань была закрыта.
Вернувшись назад на пару километров, мы поднялись к небольшому приграничному городку Агарак. Перед нами открылась предгорье. Внизу, за КПП дорога уходила через мост на территорию древней Персии. Отсюда, с возвышенности были видны иранские приграничные селения, дома и постройки жались друг к другу у могучих тёмных гор. Иран… Многомиллионная загадочная страна.
Здесь надо бы для нашего путешествия поставить смысловую точку. Мы начали его от перекрёстка четырёх государств под Ереваном. Мы обогнули Нахичевань, проехали через весь Сюник, и подъехали к азербайджанскому эксклаву с другой стороны к другой развилке. Впереди Иран, по бокам Азербайджан, на границе Россия, а позади Армения – крайний оплот христианства на Кавказе.
Но мои мысли вновь и вновь возвращаются к Нагорному Карабаху, к городу, выросшему в подкове у гор. Он носит красивое название – Степанакерт. Я помню его административные здания в стиле советского классицизма, пирамидные купола, гранитные тротуары, стадион, к которому вели нисходящие ступени, парки с цветами, газонами и каруселями, жилые дома, во дворах которых были натянуты верёвки и на них сушилось бельё. Помню центральную площадь, где тёплыми вечерами собиралось и гуляло множество людей. Чиновники, парочки, семьи с колясками… Помню крест на соседней горе, который тогда зажигался. Сейчас площади, улицы и дома безлюдны, этот красивый город пуст и занят захватчиками. Вернуться ли когда-нибудь в него его жители? Засветится ли снова крест на горе? История не заканчивается. Посмотрим.
*наш проект существует на средства подписчиков, карта для помощи
4279 3806 9842 9521