Я не спала практически всю ночь. Отец метался в агонии и не переставая подскакивал с кровати. Полностью раскрывался и лежал в ледяной комнате, распахивая окно настежь.
Под утро он уснул. Я поняла, что необходимо идти в больницу за наркотиками, эту ночь он уже не переживет без обезболивания.
Получила лекарства и вернувшись домой, обнаружила, что отец еще спит. Решила, что мне тоже необходимо вздремнуть. Ушла в баню. Постелила на полок белье. Дома было шумно. Дети сестры и мой сын - играли. Жизнь шла своим чередом.
Только потом я поняла, для чего так срочно ушла отдохнуть.
В обед мама поехала стричься в город, захватив с собой племянников. Она долго сомневалась, можно ли так. Успокоила ее, что все в порядке, я справлюсь.
Людям, долго находящимся в связке с близким человеком, которому требуется постоянный уход, бывает достаточно сложно разлепить себя с ролью «ухаживающего» и проявить даже минимальную заботу о себе, о своем теле, внешности. Мы можем почувствовать свою вину, за саму возможность продолжения жизни, запрещать себе испытывать радость и закрывать необходимые потребности, забывая, что наша собственная жизнь продолжается.
Мы остались дома втроем. Меня как током ударило, что срочно нужно вставать и накормить себя и ребенка.
Подогрела еду. Сели обедать. Дверь в комнату к отцу была открыта. Прослушивалось его тяжелое затрудненное дыхание во сне.
В один момент наступила тишина. Весь дом затих и в воздухе повисло немое молчание. Смолкли мысли в голове и все посторонние шумы. Пришло понимание, что папы не стало.
В голове завертелась фраза: «вечное сияние чистого сознания».
Это был мой первый опыт соприкосновения с сознанием. Мой папа, мой кармический друг, человек которого я считала самым жестким учителем, практически всю свою жизнь, оставил для меня самый большой и драгоценный подарок перед уходом.
Еще долго после, меня удивляло собственное поведение в момент смерти отца. Оно может показаться весьма странным со стороны, но так по-человечески объяснимо и описывает нашу первоприроду. Я не бросилась к нему в спальню, а просто сказала сыну доедать суп и идти в зал смотреть мультики. Спокойно съела обед сама, рассуждая что силы мне сейчас пригодятся. И только потом, сложив посуду в раковину, отправилась к папе в комнату.
Нет, мне не было страшно. Я присела рядом и обняла его крепко в последний раз. Сказала все слова, которые посчитала нужными сказать. Накрыла отца простынкой и пошла звонить подруге.
Попросила первым делом забрать сына, чтоб не напугался. Расспросила что мне делать. Она проводила своего отца пару месяцев назад. Набрала в скорую и полицию и только потом сестре. Сестра была на работе, и должна была забрать маму из парикмахерской. Договорились, что подготовит ее.
Приехала подруга, мы молча обнялись. Зашли в комнату отца, перевязать челюсть платком. Я отдала ей вещи сына и кое-какую еду с собой. Роль мамы никуда не делась и продолжала проигрываться, даже в гипер-варианте. В такие моменты, такие стабильные рутинные дела и ритуалы, помогают нам сохранять ощущение опоры под ногами.
Они уехали. Я осталась одна.
Столько раз, пока отец боролся с раком пять лет, мне представлялось, как болезненно восприму его уход. Помню, как после первой химии, отец уезжал из моей квартиры к себе в город. Как схватила его у порога и крепко-крепко обняла, проговорив: «Папочка, я так не хочу чтоб ты умирал». Тогда впервые отец заплакал при мне. Весь период болезни, он проговаривал: «Мне не столько тяжело принимать что случилось со мной, как видеть, что вы переживаете по этому поводу». Настолько бывает больно, порой, столкнуться с чужими эмоциями. Душевная боль может во много крат превышать собственную физическую боль.
И уж тем более, я никогда не могла представить и предположить, что спокойно приму уход отца.
Сев в его комнате, рядом с его телом, я задала себе честно всего лишь один вопрос: «Что в моем сердце сейчас?». В ответ пришло лишь чувство безграничной любви и благодарности к папе.