Былинные герои, совершающие дела ратные и способные на неведомые обычному человеку подвиги, закрепляются как устойчивые образы в нашем сознании. Но что стоит за пересказами, преломлением образов и их интерпретациями на различных этапах развития культуры? Этим вопросом задался режиссер спектакля «Илья Муромец» на сцене Саратовского театра кукол «Теремок» Алексей Усов. Пробираясь сквозь дремучие тексты былин, режиссер стремился найти и показать образ Ильи, избавленный от героического пафоса.
По всем сказочным канонам (и по Проппу), первым перед зрителем предстает условный рассказчик. Он – Человек-птица и проводник судьбы, нечто среднее между юродивым и скоморохом. Его открывающая песня и образ птицы, поранившей крыло и не способной взлететь, – сквозные и раскрывающие суть всего дальнейшего действия. Этот герой насыщен множеством культурных отсылок: в нем видится и собирательный образ «особого человека», характерный для изображения русского средневековья, и более всеобъемлющая хтоническая фигура. Для спектакля крайне важен контекст славянского язычества. Так, образ Человека-птицы раскрывает значимый для русского фольклора зооморфизм, который часто используется для представления богов в форме животных. Это парадоксальный герой – с одной стороны, такой же израненный, как и птица в прологе, не способный взлететь, но в то же время – единственный, кто видит полную картину происходящего, с самого начала как бы парящий над всем действием. Человек-птица буквально управляет силами природы, подобно языческому божеству. Именно по его воле в начале спектакля откуда-то с неба сваливается дождь – этот грозный вестник и страшное предзнаменование.
В семье крестьян Ивана и Ефросиньи ждут ребенка, но рождение долгожданного сына – настоящего солнца – не способно разогнать тучи, омрачившие его появление на свет. Весть о том, что маленький Илюша не может ходить, обрушивается на родителей – рок раскалывает повествование, разрушает целостную картину мира, характерную для эпического повествования, где герой монолитен и совершенен. И с этого момента в действие вводятся куклы. Они здесь – способ переключиться между разными пластами нарратива, от внешнего – к внутреннему, от реального – к сновидческому. Куклы родителей – деревянные идолы, языческие истуканы, и в то же время костыли: опора для них самих и аллегория невозможности снести упавшую на их плечи ношу. На эти же костыли в одной из сцен буквально пытается опереться Илья Муромец.
Если в открывающей действие сцене ожидания ребенка отношения между Иваном и Ефросиньей раскрываются через живой актерский план и привычные человеческие взаимоотношения, то после случившегося горя коммуникация между ними ломается, все взаимодействие они осуществляют через куклы. Так, в моменты непонимания они словно вопрошают богов, обращаясь к собственным куклам, просят восстановить равновесие и вернуть спокойствие в их жизнь. И если у Чехова грядущую беду маркирует звук лопнувшей струны, то здесь – это стук дерева, сопровождающий все действие, гулкий метроном, отсчитывающий колебания родительских душ, одеревеневших от горя. Но, как известно, что отвердело, то не победит, потому сюжетный путь родителей – это возвращение к сердечной мягкости и избавление от «остолбенелости». Вообще мотив неподвижности в спектакле раскрывается не только как история Ильи, у которого отказали ноги, но как важное условие, помогающее раскрыть глубину не физической, но духовной силы героев.
Куклы в спектакле переходят и в игровой пласт: мама рассказывает Илье перед сном сказки и истории о том, как он вырастет и станет богатырем, потому что от этого он «сильнее становится, ну, или не сильнее, а счастливее». Вместе они разыгрывают сцены сражений и подвигов, которые постепенно перетекают в сны-пророчества. Так, перед зрителем предстают уже привычные былинные сказания о том, как Илья Муромец вместе со своим верным другом конем Бурушкой (лошадкой-качалкой) встречается с Соловьем-разбойником и князем Владимиром. Через сказки и сны Илья проходит «путь героя», преодолевая сомнения и переживая осознание мучительной неспособности воплотить эти подвиги в жизнь.
Один из ключевых и значимых для спектакля сюжетов – встреча Ильи со Святогором, сверхбогатырем из прошлых времен. Его роль разыгрывает отец Ильи, который, согласно былинному сюжету, ложится в огромный гроб, где и встречает свою смерть. Эта сцена аллегорически раскрывает тему невозможности положиться исключительно на опыт прошлых поколений (в лице родителей) и заставляет принять Илью свой собственный путь взрослого и сильного человека. Хотя, конечно, роль родителей также подсвечивается: в финале, обретая способность ходить, кукла Ильи, изначально перчаточного типа, обретает ноги, которыми управляют Иван и Ефросинья.
«Илья Муромец» – многоуровневое высказывание о проживании горя, отношениях человека с судьбой и с окружающими его людьми. Это спектакль, отказывающийся от конвенционального рассказа о герое, приближающийся по нарративу к романной форме повествования. Это сон, в котором все не то, чем кажется, но несводимость истории к единственно верному прочтению задевает в зрителе иррациональное и духовное. Так, в конце концов Человек-птица все-таки взлетит, а Иван сможет поднять оброненную в поле суму, наполненную слезами и печалями. Но не в финале зачинается настоящая история храброго и могучего богатыря Илья Муромца. Его путь начинается с детской колыбели, подвешенной между небом и землей, в ожидании плача, крика, счастья, когда откуда-то сверху сваливается дождь.
Текст: Элина Халилова
Фото: Алексей Борисов