Становясь мифологемой, любой сюжет обречен обрастать интерпретациями и расширяться до пугающих размеров клубка смыслов. Но какой бы многоуровневой история ни становилась, в своей сердцевине она будет продолжать иметь нечто невербально понятное, пульсирующее и как будто содержащее ответ на все возникающие вопросы. Тогда развертывание клубка, а не наматывание на него новых нитей, покажется единственно верным способом рассказать этот сюжет. Так поступила и режиссер спектакля «Синяя Борода» Рязанского государственного областного театра кукол Анна Коонен, стараясь не просто воссоздать на сцене новую трактовку этой легенды, но попытаться заглянуть внутрь нее и отыскать там тот самый зреющий смысл.
Нащупывая язык, подходящий для этого сказочного нарратива, Анна останавливается преимущественно на немногословном пластическом театре, синтезирующем в себе различные жанровые находки. Но главное – все структурные элементы спектакля работают со зрительским вниманием через визуальную перцепцию. Все пространство сцены пронизывают красные нити: сворачивающиеся в клубки, спутывающиеся и растягивающиеся, они как кровеносные сосуды соединяют все действие воедино и в то же время обнажают нутро спектакля. Так, на уровне сценографии задается мотив взгляда, обращенного вглубь: режиссер словно снимает скальп с героев, истории и устройства театра в целом, чтобы как в анатомическом театре продемонстрировать их изнанку. И как бы страшно ни было обнаружить у себя внутри только кровяные шарики, режиссер спешит обнадежить: там, в районе солнечного сплетения может дремать, свернувшись клубочком, и что-то более неприглядное.
Во многом спектакль разрабатывает тему стереотипизации чувств, социальных устоев, понятий нормальности и правильности и даже самих театральных жанров, из которых скроена постановка. Вдохновленная и полнящаяся оммажами cirque nouveau (современному цирку) и европейскому театру, «Синяя Борода» остроумно работает с актуальным театром кукол, внедряя элементы площадного представления. И вот ужас уже соседствует с фарсом (или скорее прячется под его маской), а уличный театр разрывает аскетичное пластическое повествование. На сцену врывается ансамбль бородатых женщин в исполнении Алексея Астахова, Евгения Солушева, Максим Акулина, которые подыгрывают своей не менее бородатой ряженой предводительнице в артикуляции присказок, которые всем набили оскомину: «Стерпится – слюбится, бьет – значит любит». Все, что вы видите теперь на сцене – перевертыш и балаган. Здесь все стремится к своему пику и пределу, к той наивысшей точке, в которой сходятся ужас и восторг.
Все события постановки пропущены через призму женского взгляда: зритель наблюдает в определенном смысле коллективного протагониста в исполнении актрис Маргариты Диннер, Дарьи Ефремовой, Екатерины Кудряшовой, Анны Герасимовой и Светланы Гусевой. История низводит до минимальной сценарной необходимости присутствие в спектакле героев-мужчин, но маскулинность все равно остается необходимым условием в заданных обстоятельствах. Она просвечивает в гомоне балагана и упрямой грубости площадного травести-шоу, провоцирующего и вызывающего.
Синяя Борода же становится определенным макгаффином – он больше, чем закадровый герой, который фактически ни разу не появляется на сцене. Василий Уточкин играет буквально оживший страх, произрастающий из того самого момента, когда вдруг в прозрачном, как стеклянный шар (из которого на свет и рождаются главные героини Анна и Мария), мировоззрении появляются трещины. Этот страх – паразит, питающийся жизненными силами девушек и нагло растущий у всех на глазах: так постепенно артист встает на ходули, возвышаясь над всем действием и становясь кукловодом. А девушки, как известно, «выросли настоящими куколками», правда запутавшимися и вынужденными повиноваться собственным страхам.
Но через их загримированные выбеленные лица с вырисованными эмоциями все равно проступает жажда жизни без масок и обременительных красных корсетов – ведь немудрено, что без них действительно легче поется. Тогда по всем канонам новой искренности уже не бородатая женщина вновь ломает четвертую стену, чтобы теперь вместо пошлых банальностей проговорить одну лишь простую мысль: «И что же, всю жизнь бояться?» И тогда, наконец, распутывается клубок смыслов и превращается в нить Ариадны, духота выветривается через распахнутые артистом двери, и свет заливает зрительный зал. Остается только вздохнуть полной грудью, которую уже не сдавливает страх.
Текст: Элина Халилова