- Тихо то как, - подумал Сергей, смотря на дом. - Нет, что ли, никого? Наверно нет, вон и калитка покосилась, и окно газетой закрыто.
Странное чувство, когда ты смотришь на свой дом, в котором провел детство.
Непонятное чувство, душу щемить начинает.
Вот стул - неужели за все это время его и не переставили? Старый, наверно ровесник мамонтов - этот стул. С облупившейся краской, немного косит - но стоит. На том же месте стоит. И кажется - выйдет сейчас отец - постоит, посмотрит на улицу, на двор, закурит папиросу и с чувством выполненного долга сядет на него. И стул скрипнет.
- Интересно, сейчас он выдержит меня? - промелкнула мысль. - Вряд ли, сколько уж лет прошло, как отец на стул садился. Десять точно.
Ничего не изменилось. Только травой двор зарос. Хоть соседка и писала, что присматривает за домом, да куда уж ей? Ей бы за собой присмотреть, сил то совсем у старухи нет. Вот и зарос двор.
Сергей с трудом отворил калитку и вошел. Каждый предмет лежал на своем месте - так, как ему запомнилось в тот день.
Вот стул, вот грабли и лопата - блин, проржавели, травой обросли, их и не видно почти, но он точно знал, что это они. Сам их к стене ставил. Давно.
А дальше лопаты куча травы - под ней наверно одеяло лежит. Тогда оно сушилось на веревке, и упало. Видимо, никто не подобрал, сгнило и заросло.
Газета выцвела, окно надо бы заменить, конечно. Траву подергать, огород в порядок привести. И жить можно.
Стул выбросить, жениться, овощи свои выращивать, детишек завести.
- Стул выбросить, - повторил он вслух. - Сломать и выбросить. Нет. Может вначале его сжечь? Утопить? Нет, что это я. Причем здесь стул, это же просто вещь. Но выбросить нужно.
Сколько же воспоминаний-то накатило. Даже сам не ожидал. Думал, что уже все отболело, ушло - но нет. Стоило увидеть дом - и все. Снова в памяти тот день.
Красное одеяло висит, мать его постирала и повесила. Он ей с утра воду носил в ведрах, с колодца. Споткнулся и разлил около калитки еще. Мать ругалась, что ж косорукий то такой, убогий, лужу тут развел. Скотина безрукая, иди в дом, пусть отец с тобой поговорит.
Отец часто с ним говорил. С большим плетеным шнуром - вон он, возле стула валяется, даже не сгнил - видимо с душой делал. Отец вообще все с душой делал - и шнур, которым он бил Сергея, и стул, на который он потом садился с чувством выполненного долга и смотрел на улицу, и с матерью Сергея разговаривал с душой и обещал ей выбить из него дурь.
Так выбивал, что встать тот потом два дня не мог.
А потом встал. Огород-то поливать надо. Грабли взял, отнес к стене. Поставил. Подумал, и лопату еще к ним поставил - пусть стоит, красиво. Еще подумал, странно, что одеяло мать не убрала - высохло наверное. И взял топор. А потом долго сидел на полу, пока соседка не зашла - громко она тогда кричала.
Она же и ездила потом к нему в больницу. Сначала редко, потом чаще - детей то у нее не было. И как он с больницы вышел и жить при больнице стал - тоже ездила, уговаривала вернуться.
- Там все изменилось, - говорила она. -Вертайся, Сереженька, все поменялось. Я уж не могу за твоим домом смотреть, там мужик нужен. Сколько лет уж прошло, и ты поменялся, и дом. Вертайся.
И вот он вернулся.
А ничего не изменилось.