«Мы не имеем права изображать монашество таким, каким нам хочется. Признавать свои немощи и смиренно просить милости Божией – дело совсем другое»….
старец Паисий Афонский
Наше время многие люди считают временем возрождения религии: открываются монастыри, возобновляются и строятся храмы, стала доступной духовная литература; даже в таких областях, как естественная наука и философия, материализм потеснился, дав место и для других концепций.
Сегодня церковные иерархи монахам говорят: «Служите на мирских приходах, городских монастырских подворьях, больше общайтесь с людьми, проповедуйте, ходите по селам с духовными песнями, ведите спор с сектантами, смотрите за больными в больницах, воспитывайте бедных малюток детей в приютах при монастырях, и в это время молитесь, то есть будьте благочестивыми мирянами, только не обремененными семьями, а в остальном подобными им.
Сегодняшний монах - это «мать Тереза» - которая заботилась не о душе умирающего человека, а о том, чтобы он умер по-людски: в чистой постели, под присмотром «сестер» или «волонтеров», а не на грязной улице.
Но ведь если ослабнет монашеская молитва, то откроется такая духовная зияющая пустота, которую невозможно заполнить никакими самыми добрыми мирскими делами. Монастыри, потерявшие дух аскезы и молитвы, не могут духовно утешить и возродить человека. Перед нами пример западных монастырей, где организуются не только больницы, но особые школы для будущих политиков и девические баскетбольные команды.
В прежний период нашей истории были уничтожены, в первую очередь монастыри, теперь же строятся стены, возрождаются обители, но уничтожается дух самого православного монашества.
Сегодня человек, посещающий православный монастырь, видит не монахов-молитвенников, светящихся внутренним светом, а приветливых, добрых людей, занятых добрыми делами, с какими он часто встречался и в миру.
Человек приходит в монастырь из развращенного внешнего мира, пропитанный, как будто водой, его духом и представлениями, с расслабленной волей, с гордыней.
Человеку ставшему монахом, предстоит тяжелая борьба с демоном и собой, он должен как бы родиться заново.
А его убеждают, что надо одновременно служить и Богу и людям, приводят пример преподобных Сергия Радонежского, мирившего князей, Амвросия Оптинского, который с утра до ночи принимал у себя в келье пришлых страждущих людей.
То есть сейчас молодому монаху предлагают начать с того, чем кончили преподобные Серафим Саровский и Амвросий Оптинский. Некоторые монахи сразу же чувствуют ложь и свое несоответствие такой жизни; им кажется, что их пригласили на пир, а вместо трапезы поставили перед ними блюда, наполненные песком.
Или, наоборот, у других неопытных монахов возникает мысль о том, что они чуть ли не спасители народа, позируют в роли новых просветителей, что отвечает их собственной гордыне, а не смирению.
В храме человек встречается с еще одним странным явлением - чтением на клиросе, похожим на скороговорку, как будто чтец стремительно бежит по страницам книги, торопясь быстрее достигнуть, как финиша, слова "аминь".
В этой тарабарщине смысл молитв, красота церковного языка - все исчезает в каком-то неясном языкообразном гуле. Человек, стоящий в храме, или молится внутренне, бросив попытки что-либо понять, что там бубнит чтец, или же, переминаясь с ноги на ногу от скуки, будет просто нетерпеливо ожидать службы.
И настоятель священник смотрит на это сквозь пальцы, вместо того чтобы научить псаломщика хотя бы ясно и внятно читать, а порой чтец просто бывает косноязычен от природы.
Не лучше обстоит дело с пением.
Вместо древних мотивов, вызывающих в душе покаянные чувства или благоговейную благодарность Богу, под сводами церкви нередко раздаются оперные мелодии, неизвестно каких гласов, которые действуют не на дух, а на страстную душу, возбуждают ее, доставляют эстетическое удовлетворение, заставляя слух переключаться на слушание высоких и низких нот, которые, как, бы соревнуясь, берут певчие, подобно мирскому искусству, и этим лишают предстоящего человека, самого главного - покаяния и молитвенной сосредоточенности.
Что касается дурного пения, то оно также отвлекает от молитвы, но вместо эстетического наслаждения вызывает в душе досаду и раздражение.
В большинстве монастырей продажа просфор и свечей продолжается всю службу и ведется внутри храма. Около свечного стола всегда шум, подобный гулу прибоя, а так как храм обычно имеет хорошую акустику, то этот шум проникает во все пространство святилища, отвлекая людей от молитвы.
В Ветхом Завете написано, что во время постройки Соломонова храма камни обтачивали и отесывали вдали, чтобы не слышно было стука молотов на месте, посвященном Богу. В Новом Завете написано, как Господь изгнал бичом торговцев из храма. Он не запретил жертвы, но запретил продавать их внутри святилища, назвав Храм "домом молитвы".
А ведь монастыри, должны быть "сердцем" христианства; "монастырь - это церковь в Церкви", - говорил Иоанн Златоуст.
Если во время гонений монастыри подвергались первым, и самым тяжелым ударам, то теперь монастыри хотят превратить в благотворительные учреждения, то есть отключить и отвлечь монахов от самого главного - безмолвия и молитвы. Образуется новый вид монастыря, смахивающий не то на католический орден, не то на общество сестер милосердия, прикрепленное к Красному Кресту.
Если посмотреть на результаты такой монашеской благотворительности, то они ничтожны, но это дает возможность сделать из монастырей своеобразную рекламу, то есть противоположное тому, чем должен быть монастырь, и поставить монахов перед телевизионной камерой.
Монахам внушается, что они должны творить добро, но при этом искусственно замалчивается, что здесь высшее заменяется низшим, тем, что с таким же успехом могут делать миряне; тем, что не соответствует данными ими монашескими обетами. Архипастыри благословляют участие насельников и насельниц монастырей в светских мероприятиях, концертах, и даже гастролях – говоря что это их служение и послушание вне стен монастыря.
Монахи постепенно теряют молитву и превращаются в мирян, одетых не в мини-юбки и джинсы, а в мантии.
Преподобный Исаак Сирин говорил: "Если для дел милосердия монаху нужно бросить молитву и безмолвие, то пусть погибнут такие дела". Монах, занимающийся мирскими делами, не поможет миру, а сам, в конце концов, станет частью этого мира, а нередко и посмешищем мира.
Мода бывает на все, в том числе и на монашество. Но мода скоро и проходит. Клобук и мантия могут так же быстро надоесть, как надоели в свое время брюки-клеш и остроносые ботинки.
Мало надежды, что монашеский постриг приведет к чему-то хорошему, если к нему примешивается даже очень тонкое тщеславное чувство, если нет рядом духовного старца наставника.
«Умер последний старец России» - так восприняли смерть архимандрита Иоанна (Крестьянкина) его почитатели. Но, как объясняли в Московском патриархате, «однозначно утверждать, что со смертью отца Иоанна прекратилось старчество, нельзя. Вопрос этот сложный, поскольку старец - не должность и не чин. Старцев не назначают решением церковной власти…. "
Старец (или старица, если женщина) - это духовный учитель, руководитель, почитаемый за святость еще при жизни. Как правило, старцами становятся монахи. Явление это древнее, возникшее еще во времена раннего христианства. В России историки отмечают несколько периодов расцвета старчества. Так, в XIV веке оно было связано с деятельностью преподобного Сергия Радонежского, а в XVIII веке народ чтил преподобного Паисия Величковского.
В ХIХ и начале XX века старчество процветало во многих церковных центрах.
Самые знаменитые из них - Киево-Печерская лавра, Троице-Сергиева лавра, Оптина пустынь, Саровский и Валаамский монастыри.
К старцам - преподобному Серафиму Саровскому и Амвросию Оптинскому - съезжались со всей страны.
Примечательно, что даже такой, безусловно, почитаемый человек, как недавно почивший архимандрит Иоанн (Крестьянкин), в официальных церковных документах был назван старцем единственный раз - в соболезновании, направленном по случаю его смерти Святейшим Патриархом.
Отсутствие четкой регламентации породило множество проблем и для обыкновенных людей, и для иерархов Церкви.
Сегодня мы видим, как на "звание" старца, не защищенное ни церковным, ни светским правом, постоянно покушаются всевозможные аферисты. Зачастую старцами объявляют себя основатели сект. Слабое знание основ православного вероучения, желание получить немедленный результат без сложной, трудной духовной работы увлекают верующих в псевдоправославный оккультизм.
Любой приходской священник может дать православному вполне квалифицированный ответ на вопрос о вероучении, церковной практике, но люди всё равно ищут старцев. Зачем? Вы думаете, старцам задают вопросы о духовной жизни? Ничего подобного. Ни о духовной жизни, ни о борьбе со страстями. Во много раз чаще спрашивают, продавать квартиру или не продавать, жениться или не жениться, а если жениться, то на ком, делать хирургическую операцию или не делать.
В старцах даже верующие люди, видят оракулов и экстрасенсов. А это полный отход от христианской традиции.
Известный православный богослов, профессор Московской духовной академии Московского патриархата Алексей Осипов говорит:
- К этим «старцам», к глубокому сожалению, идут с вопросами бытовыми, а не с духовными, как следует. Крайне редко к старцам, настоящим, к таким, как отец Иоанн (Крестьянкин), приходят с вопросом - как мне победить зависть, злость...
Еще в 1998 году Священный синод, обеспокоенный развитием лжестарчества, постановил указать священникам на недопустимость к склонению и принуждению верующих: "к принятию монашества; несению какого-либо церковного послушания; внесению каких-либо пожертвований; вступлению в брак; разводу или отказу от вступления в брак, за исключением случаев, когда брак невозможен по каноническим причинам; отказу от супружеской жизни в браке; отказу от воинского служения; отказу от участия в выборах или от исполнения иных гражданских обязанностей; отказу от получения медицинской помощи; отказу от получения образования; трудоустройству или перемене места работы; изменению местожительства".
Тем же решением Священный синод напомнил пастырям: "Православная церковь, настаивая на необходимости церковного брака, с уважением относится к гражданскому браку, а также к такому браку, в котором лишь одна из сторон принадлежит к православной вере, в соответствии со словами святого апостола Павла: "Неверующий муж освящается женою верующею, и жена неверующая освящается мужем верующим".
К сожалению, решением Синода или Архиерейского собора (он тоже обсуждал проблему лжестарчества) природу человеческую не изменить. Ни среди пастырей, ни среди паствы. Профессор Осипов рассказывает о том, как даже в сердце православия - в Троице-Сергиевой лавре лжестарец Киприан Цибульский сумел создать настоящую тоталитарную секту. Киприана лишили сана и выгнали из лавры. Но проблема остается.
И сейчас как только народ услышит, что такой-то - старец, и собираются толпы, и едут со всех концов страны к нему как к экстрасенсу - требуя советов и пророчеств.
В монастырь поступают такие же обычные люди из этого грешного мира, а не с Луны сваливаются. Приходят не из устоявшихся в христианских традициях семей (такое случается редко), - приходят духовно и физически искалеченные наркотиками, оккультизмом, повсеместным развратом.
Не случайно состав многих монастырей - и мужских, и женских, открытых каких-то десять лет назад, - поменялся почти полностью.
Если человек, пришедший в монастырь, начинает хоть как-то подвизаться, тогда и начинается то, о чем пишет св. Иоанн Карпафийский: "печаль великая, уныние, воздыхание, томление, слезы" . Бывает, однако, и другое: неженатые и незамужние люди в рясах просто едят, пьют, спят, где-то разъезжают, работают и отдыхают, - или нечто противоположное: монастырь превращают в подобие советского лагеря, регламентирующего все, за чем можно уследить.
Дух мира сего, проникая в монастырь, заставляет насельников жить уже не по евангельским законам. Сначала это происходит незаметно, но со временем этот дух утверждается в монастыре все больше и больше, буквально подчиняя себе весь ход монастырской жизни.
Кого только и чего только не увидишь в современных монастырях! Несколько сот вновь открывшихся обителей наполняются практически из ничего, из какого-то аморфного, еще совсем недавно атеистического пространства, интеллигентами и бывшими уголовниками, колдунами и бомжами, уволенными в запас военными и вчерашними школьниками, студентами, семинаристами и Бог весть еще кем.
И если раньше, в древних монастырях, смиренные подвижники творили чудеса, то в современных - просто чудят.
Популярным делом, например, становится вычисление конца света, борьба с ИНН, новыми паспортами и прочими документами. И хорошо еще, если дело ограничивается внутренними разборками; чаще разводится нечто несусветное, смущающее не только всю округу, но и людей, приезжающих издалека в монастырь получить духовную пользу, а не вред. Все переворачивается с ног на голову: когда-то монастыри были оплотами Православия, теперь приходится говорить о том, что нередко они становятся рассадниками раскольнических настроений.
Трезво оценивая современное состояние монашествующих, приходится с грустью отмечать, что число желающих по-настоящему, искренне посвятить себя монашеской жизни и, главное, способных к ней, не так уж велико. Но, несмотря на это открываются или реставрируются все новые и новые обители. Для кого?
Архипастыри стали рукополагать иноков молодых, недостаточно опытных, или пожилых по возрасту, но недавно принявших постриг, а потому также неискушенных в монашеской жизни, и они сразу становятся духовниками.
В то же время при прямом попустительстве священноначалия, монашество порой само провоцирует негативное к себе отношение народа всякого рода соблазнами, которые, казалось бы вовсе несовместимы с монастырским укладом. Так уже совсем не в диковину увидеть, как монах или монахиня лихо несется на дорогущей иномарке типа «Джип», «по делам монастыря» в Москву.
О местных же поездках и говорить нечего. Матушки настоятельницы (в одном из монастырей настоятельница имеет даже личного водителя-диакона), вовсе не стесняются окружающей их нищенской мирской реальности. Народ, который видит такую монашескую роскошь, конечно, вслух ничего не скажет, но подумать-подумает.
Сами же насельники монастырей искренне уверены, что живут по строгим монастырским уставам древних отцов монашества. На самом же деле, они на их фоне простые миряне, облаченные почему-то в рясу. Если взять мужской монастырь, то приезжая туда, даешься диву, откуда там столько женщин. Это и повара и уборщицы и продавцы утвари и т.д. Кажется, что и не было старинного царского указа о разделении монастырей на мужские и женские. Тут же невольно вспоминается как святой Сергий Радонежский, будучи настоятелем Троицкой Лавры, не пустил в обитель родную мать, потому что она женщина, а его монастырь мужской.
Чем знаменитее и стариннее монастырь, тем больше он пропитан духом мира. Это чувствуется во всем: начиная с десятка иностранных автобусов на стоянках монастырей, на которых приехали паломники, жаждущие от сих святых мест немедленных чудес.
Смешно и горько смотреть, как приехавшим на святой источник женщинам в брюках, послушник проворно выдает подобие кухонных передников и лоскутов материи, которые на святой территории, должны обозначать длинные юбки и женские платки.
Сегодня монахи утверждают (а женщины безропотно им верят), что по церковным канонам женщина не должна одеваться в мужскую одежду, так что в церковь нельзя входить в брюках. Помилуйте! Если бы было запрещено женщине ходить в брюках, так это относилось бы и к улице, а не только к храму.
62 канон VI Вселенского собора, запрещает лишь участвовать в карнавалах с переодеваниями, только потому, что карнавалы были тогда праздниками в честь языческих богов. А 13 канон Гангрского собора даже запрещает монахиням носить рясы, как у монахов, чтобы не гордились, не ханжили. И все? И все!
«Мужская одежда» в древнем мире, где писались каноны это то, что сегодня считается женской одеждой: хитон да гиматий. Брюк римляне и греки не носили! Сегодня брюки и женская, и мужская одежда.
А вот священники сегодня носят, с точки зрения нашей культуры, женскую одежду—ибо ряса есть платье. Бог их простит, а вот женщин в брюках и прощать не надо. Поэтому глупо бороться и за платочки на женских волосах! Сегодня в России женские волосы ничего особенного не означают, никого из мужчин не распаляют.
Это в Иране женские волосы—символ эротический, а у нас он—парикмахерский, не более. Поэтому и платок в русской церкви далеко не так обязателен, как в иранской мечети (да и не пускают женщин в мечеть), или древнехристианском храме, где нравы были вполне восточные.
Один мой знакомый христианин радикал, привел двоих девочек в первый класс школы в платках (ведь они христианки). Когда учительница вежливо попросила привести их образ в надлежащий вид, мой знакомый возмутился и забрал детей из школы, из 1-го класса!!! Вот до чего доводит православная дремучесть.
Слова Спасителя «ищите же прежде Царства Божия и правды Его» (Мф. 6, 33) обращены к каждому христианину. Но монашество призвано к осуществлению идеала евангельской жизни на земле. Миряне же, имея перед собой подобный пример, призваны лишь посильно стремиться к этому идеалу.
И если монашествующие не отвечают своему предназначению, если они строят свою жизнь не в духе Евангелия Христова, а более в духе мира сего, то миряне, теряя живой пример, вместе с ним теряют и благочестие, и верные жизненные устремления.
«Святые отцы превратили монастырь в духовный град, а мы сегодня превращаем его в мирской город», – говорит старец Паисий Афонский – «да не будет такого…»
Словами этого старца и подвижника, чтимого всем православным миром, хотел бы закончить свое сообщение, выразив надежду, что современное общежительное монашество найдет в себе силы осуществить свое истинное предназначение и тем самым послужить нашей Церкви и нашей Родине.
Сегодня мир нуждается именно в этом!»