"...Дрезден, зеленый, в бело-голубом поясе Эльбы, был прекрасен этой весной. За извивами, изгибами реки в синюю мглу уходили вершины. Волновались на волнах Эльбы белые паруса, дымили пароходы. Резиденция саксонского короля зацвела яблоней, вишней, миндалем, как сад, спускающийся террасами.
На Альтмаркт, меж цветных домов, меж исписанных масляной краской разноцветных вывесок распрягали окрестные крестьяне затянутые парусиной телеги. Рынок зацвел капустой, кольраби, свеклой, морковью; цветочницы расставили высадки кроваво-красных гераней, желтых бегоний; рыбники раскричались, разложив на блестящем льду, в ящиках под пестрыми навесами, разную рыбу.
К мосту, в Нейштадт, мимо террасы Брюля шли неторопливо два человека. Один в зеленой лоденовой* накидке, очках в серебристой оправе, с длинной, загнутой бородой, размахивал своей белой "демократической" шляпой, как человек неистовый. Другой - невысокий, слабого сложенья, с горбатым носом и вывернутым подбородком, обросшим кудрявой бородкой, шел спокойно, изредка отбивая с дороги палкой камешки. Дрезденцы узнавали обоих королевских музыкантов: музикдиректора Августа Рекеля и капельмейстера королевской капеллы Вагнера.
— Если Германия даст растоптать свою свободу, как растоптали ее у славян в Праге, то право ж, Вагнер, не стоит уважать наш народ! Нужна готовность выступить с оружием в руках, — размахивал шляпой длинноволосый Рекель.
Вагнер отбил палкой камешек; на вдавленные меж острым носом и острым подбородком губы выплыла улыбка.
— Дело революции — это вдохновение и активность! Так было в Вене, но венцы — особенные немцы, такой возможности у саксонцев нет. А что у нас? Лежащая коммунальная гвардия и стоящее королевское войско.
Они проходили мимо квадратного серого зданья нейштадтских кавалерийских казарм; во дворе резко звучал генералмарш*.
Вагнер улыбнулся, проговорил:
— После «Лоэнгрина» молчу; перестал чувствовать музыку, слишком сейчас ее много вокруг. Вчера написал политическое стихотворение с призывом к войне против русской деспотии.
Рекель проговорил задумчиво:
— Я, Рихард, с музыкой давно покончил; «Фаринелли» забыта, — засмеялся он, — я - прирожденный бунтарь, хотя чтоб стать дрезденским Маратом, мне не хватит, наверное, хладнокровия и рассудочности.
Эту гористую зелень, голубую Эльбу на окраине Нейштадта оба видели каждый день, но всё ж приостановились, огляделись. Потом вошли в желтый двухэтажный дом гостиницы «У трех лип», стоявший в зелени сада. Навстречу поклонился лакей; оба поднялись по винтовой деревянной скрипевшей лестнице, и Рекель постучал в крайнюю комнату.
— Войдите! — крикнул бас изнутри.
Импозантно раскинувшись на диване, обтянутом пестро-зеленой материей, с цигареткой в руке лежал Бакунин.
— Славно, Август, что зашел, — поднялся он, рассматривая незнакомца.
— Познакомьтесь, капельмейстер Вагнер.
— Очень приятно, как же, как же, хорошо знаю вашу «Риенци», — смотрел на Вагнера пристально смеющимися темно-голубыми глазами Бакунин.
У дивана сидели трое. Плохой скрипач королевского оркестра, поляк Геймбергер, здороваясь с композитором, смутился. Не называя имен, поздоровались остальные, судя по выправке - военные, а по звенящему акценту — поляки..."
Мы вспомнили об этой зарисовке из книги Романа Гуля "Бакунин" в связи с сегодняшней датой из жизни Вагнера: за четыре года до описываемых событий, 19 октября 1845 года, в Королевском саксонском придворном театре всё в том же Дрездене состоялась мировая премьера оперы Вагнера «Тангейзер».
В документальном романе "Бакунин" перед нами первая волна русской эмиграции, общение и споры с европейскими друзьями и единомышленниками, с тем же Вагнером. Книга перекликается с "Воспоминаниями" Натальи Огаревой-Тучковой, включающими период с 1848-го до 1870 года, года смерти Герцена. Любопытные параллели и разница в восприятии одних и тех же событий и их участников...)
