Краткое содержание: господин Сассаки путешествует по всем своим семидесяти (???) жизням на «Колесе Сансары». После того, как он зачем-то решил решил вникнуть в особенности ментального поведения японских солдат в Бирме и совершенно про….л одну из попыток, он возвращается в футуристическую Японию, но оттуда немедленно переезжает в выдуманную им же Россию будущего, в которой выступает в роли «вбойщика», - смеси массовика-затейника и лектора для колхозников в жанре поп. Мир, придуманный господином Сассаки, помешан на идее бессмертия и отказался от идеи свободы. Впрочем, если ты едешь в Россию, пусть даже тобой и придуманную, по другому никак.
Как сказал Д. Быков, роман Пелевина – как минимум, бестактность. Отлично. С этого и начнем.
Литература должна быть бестактной. Книга не создана для того, чтобы нравиться и удовлетворять эстетические устои. Она создана для того, чтобы взрывать эстетические устои и вызывать яркие эмоции – от поклонения до ненависти.
Совершенно не важно, есть ли в квартире людей, ради которых вырвали сердце, что-то кроме сортира. Важно то, что горящее сердце в этот конкретный момент осветило именно сортир.
Безусловно, перед нами одно из лучших (на мой взгляд, лучшее) произведение Пелевина. Да и что там говорить, как мне кажется – вообще его первая работа для вечности.
Будучи фанатом свободы метода, я никогда не становился поклонником маэстро. Проще говоря, умирал ради его свободы писать. Но умирал эстетически на середине жизненного пути.
Проще говоря, не дочитал «Пустоту» и «Жизнь насекомых», примерно по той же причине, по которой Золя не дочитал Улисса.
В тот период, когда вся страна (то есть вся элита) носилась с Пелевиным, как с торбаной писой (не мог не позаимствовать метод, простите), то есть в карбоновый период, я лично ничего против метода не имел, но к нему и не пристраивался.
Для меня Писателя Пелевина, проще говоря, не существовало.
Случайно столкнувшись с необходимостью и желанием прочесть кгбт, суть которого я пояснял в подкасте (раз Быков критикует, то я читаю), я был приятно удивлен, как будто маяк господина Сассаки явился ко мне в образе голой красавицы на диване и подсказал – бери.
Корова меня убей, если я не взял.
Начинается роман с предыстории, которую читать сложно и не интересно.
Но было бы хуже, если бы он начался с жужжания «Жизни насекомых».
Эта странная буддийская часть текста (вы же не верите, что речь идет именно о Ситхартхе, верно?) создана как будто специально для того, чтобы сообщить читателю – ага, мы с тобой будем говорить на языке классической литературы.
Перед читателем вставала реальная перспектива стать свидетелем Томаса Манна и Германа Гессе в их худших вариантах (то есть увидеть литературу, принесенную в жертву философии), но, по счастью, это быстро закончилось. И закончилось все-таки интересно, - японская нудятина про сансару и корову, невнятица про Будду и перерождение, превратилась в господина Сассаки и японских фарфоровых девушек с намеком то ли на манга, то ли на убивашку.
Кстати, забегая вперед, скажу сразу.
Одно у Пелевина не получилось – это собрать три слоя перерождения воедино. В сюжетном смысле все, что было в начале, было зря, без того, что было в середине, можно было обойтись, конец совершенно ясен и без начала.
Но мало ли, что у кого не получилось.
У Толстого вон вся «Анна Каренина не получилась». Он мучительно ее любит, но пишет про нее правду, получается некрасиво. «Ревизора» смотрели городничие, ржали сами над собой, а царь вообще то запрещал спектакль, то разрешал, но вбойка-то не состоялась!
Воз, короче, и ныне там.
А что вышло?
Только не подумайте, что я осуждаю подобную динамику русской жизни. Еще в позднем карбоне Г. А. Шарабан-Мухлюев написал, что российский авторитаризм отличается от западной демократии тем, что в России люди точно знают, кто имеет их сзади, а на Западе населению не сообщают даже этого, показывая каких-то роняющих микрофон негров и играющих в гольф блондинов.
Прежде всего, получилось кабаре, в его немецком переводе, то есть блестящее шоу сатиры. Любой немецкий кабаретист, от Оливера Вельке до Флориана Шредера, и даже писатели, например Фицек, где-то во второй части выступления вдруг перестают шутить и предлагают людям несколько минут серьезного текста, благодаря которым подводят зрителей к главной шутке, а шутка в кабаре – это разоблачение.
Совершенное безумие утверждать, что роман Пелевина – антиутопия. Я уже в подкасте говорил об этом. Условием появления любой антиутопии является утопия. Если кто-то из вас считает, что идеалом жизни является твой законсервированный мозг, которому по проводам подают запахи и тактильные ощущения, но это еще не до конца налажено, если вы мечтаете спать с роботами и быть зависимыми во всем от Корпорации, то да, для вас состоялась именно антиутопия.
Но люди об этом не мечтают. Люди мечтают о богатстве, независимости и самостоятельности одновременно. Коммунизм, нацизм и прочие религии дают такие обещания. Именно одновременно. Да, не сразу.
Да, придется потерпеть.
Да, придется чем-то пожертвовать.
Да, в том числе правам.
Но потом – потом!!! Вы будете жить счастливо, богато, самореализованнее чем когда-либо. Это так работает. Даже в условиях Северной Кореи, которая и является антиутопией сама по себе и на себя.
Разве что у господина Сассаки все наоборот. Намечтал же.
Но тут совершенно не это. Люди мира Пелевина изначально настолько недовольны всем, что происходит, настолько не верят ни в какой идеал, что сравнение с Сорокиным становится довольно вялым.
Помните, в дне Опричника, настроения простого народа? Беременной подруги главного героя, например? Здесь такого близко нет.
«Да, все мы имеем божественную природу. Но гордиться тут нечем, потому что ее же имеют говно, моча, денежные знаки и корпоративные медиа.»
Это мысли не просто случайного человека, а героя системы, одного из самых контролируемых людей мира.
Мало того, что герои Пелевина недовольны, им еще и разрешено это высказывать.
Фактически – стадионы для вбойки представляют собой ни что иное как гайд-парки в интерпретации путинской власти, то есть разрешенные арены для вольномыслия и предельная откровенность по отношению к бытию. Возможность почувствовать себя человеком.
А преторианский отстойник – это, конечно, школа ОМОНа.
В этом плане сердце, вырванное для того, чтобы осветить уборные, освещает, на самом деле, советские кухни.
Как минимум, отчасти.
Эта откровенность напоминает о нулевых и десятых, в которые вехи деградации России можно было отслеживать не по оппозиционным пабликам, а по сообщениям самого Росстата, а тот ведь откровенно фиксировал и опровергал вранье чиновников РФ, но никому не было это интересно.
Какая уж тут утопия.
Теперь о роли в романе маяка господина Сассаки и заодно, чтобы сразу отделаться, об эротизме.
Маяк господина Сассаки представлен во второй прелюдии пред рождением Саловата. Он разрекламирован как вечный, но его, по сути нет, потому что нет никакого господина Сассаки. Салават и есть Сассаки.
Это он нафантазировал себе все основное – отсюда и превращение японский фарфоровых девушек в прекрасных бойцов за оргазмы.
Так вот, если Вы воспринимаете общество «КГБТ плюс» как антиутопию, то для господина Сассаки это утопия. Именно этого он и хотел. Именно к этому стремился – девушки на ринге со страпонами, мозги в банках, ходячие мозги в банках, полный контроль над всеми корпорации, импланты в голове и тренинги по ругательству. Плюс пункты в секс-карму не забудьте.
Этого мира не существует, он утопия одного конкретного человека. Нет никакого маяка – есть только попытка утопию скорректировать, когда она начинает разваливаться.
Мир, созданный для удовольствия одного единственного человека, не может не лопнуть, как гнойник, потому что все остальные в этом мире – рабы.
«Ты, Бахия, должен практиковать так. В увиденном будет только увиденное. В услышанном – только услышанное. В ощущаемом – только ощущаемое. В осознаваемом – только осознаваемое. Так и тренируйся, и если достигнешь подобного, тебя в этом уже не будет. Когда тебя не будет в этом, тебя не будет нигде – ни здесь, ни там, ни где-либо между. Это, вот именно это, и есть конец страдания… Монах замолчал, давая мне время погрузиться в смысл»
Эта цитата – ключ к пониманию книги. В ней нет никаких скрытых смыслов. Чтобы понять личность Сассаки – не нужны комментарии. Нужна только личность Сассаки. Он вот так захотел. А вы – расхлебывайте.
А так как господин Сассаки – Салават – личность подчеркнуто эротичная, возможно, эротоманская, то и всю эту непотребщину не стоит так уж хейтить.
Вас, в конце концов, в этот мир никто не звал.
Итак, что мы выяснили. Это не антиутопия. Это не Сорокин. Это точное, завернутое в иносказание, повествование о России современной, а не предсказание России будущего. Сравнения допустимы не с Фаренгейтами, Опричниками и «Мы», скорее, с раскрашенной публицистикой Азимова, например, с Фондом.
Там, напомню, все происходящее в мире было, по сути, работой Второго Фонда, только это никому не казалось обидным, потому что роман был написан на другом языке.
Оригинальность шуток, юмора, образов и прочего – в данном аспекте – никакой роли не играет. Дело опять-таки в господине Сассаки. Ну что может придумать человек, который для существования сначала отказался от комментариев к фактам и предпочел видеть только то, что видит, а потом забил и создал целый мир с эротическими приключениями и заумными словами?
Откуда в таком мире взяться забубенной оригинальности?
И тем не менее, она есть.
Вам не нравятся шутки про сало и вату? ОК. А сколько лет вообще дискуссии про ватников и западников? Десять? Двести? Триста? Она что, кому-то уже надоела?
Термин «ватник» является заменой слова «совок», принятой в мире, например, поклонников Аксенова. Этот термин применяется современными публицистами и блогерами именно потому, что «совок» безбожно устарел. «Ватник» устареет только тогда, когда рухнет режим РФ. Этот мем надолго, как и история Совьи Власьевны, и похороны Брежнева под money-money.
Сало – тем более.
Пока все это работает – шутить над этим можно. Можете лучше? Попробуйте…
Я помню, как Д.Быков в «ЖД» и других рассказах детально рассматривал этимологический корень х-слова. Это что, в нулевых было чем-то новым и эстетически значимым? Не топчите мои смешиночки.
И вот тут мы подходим к тому, что у Пелевина получилось. Он сумел затронуть чуть ли не все основный дискурсы нынешнего времени.
В романе есть – в довольно небольшом тексте – Грета, интерпретация сказок, импланты и чипы, вирусы, вопрос о бессмертии, Ротшильд, рептилоиды, сомнения в честных намерения Запада по поводу демократии, вопросы миграции, войны, пародия на современную интеллигенцию – и все это совершенно не напрягает.
Только не подумайте, что я осуждаю подобную динамику русской жизни. Еще в позднем карбоне Г. А. Шарабан-Мухлюев написал, что российский авторитаризм отличается от западной демократии тем, что в России люди точно знают, кто имеет их сзади, а на Западе населению не сообщают даже этого, показывая каких-то роняющих микрофон негров и играющих в гольф блондинов.
Создать чужой мир на чужой философии – и при этом избежать поучительности и упрощения, - что же, довольно неплохое достижение для современной российской литературы.
Я бы определил здесь атмосферу научной фантастики. То есть создание приключенческого жара с образовательно-сатирическим подтекстом, в традициях Брэдбери, Азимова и Марка Твена.
Главным мерилом литературного творчества всегда является вопрос – а интересно ли это читать?
Да.
Конечно, надо прорваться через буддизм. Первая глава написана тоскливо и мерзко. Впрочем, и из нее есть вполне оптимистичный вывод – если отказаться от комментариев к явлением и перестать создавать свою личность, то можно обрести бессмертие.
В банке с твоим мозгом с проводами, имитирующими запах, и с уборщиком, который может тебя просто вычеркнуть из бессмертия, потому что…
Сами решайте.
Единственный момент, который меня лично удивил – это момент убийства Гердой барона Ротшильда. В этой ситуации у жителей Доброй Страны что-то реально технологически и стратегически получилось!
Мне кажется это излишним, натянутостью. Ничего у них получиться не может, потому что всегда беспомощность в жизни сопровождается беспомощностью в планировании жизни.
Но не бывает так, чтобы вбойка сработала до конца.
Как сказал великий TREX, есть разница между сексом с Красной Шапочкой и рассказом жующей пирожок бабушки про внучкину письку.