Время. Что оно это время?
Мы идём по солнечному Аше, ярким пламенем разгорается закат на набережной, у меня в руках визитка местного антиквара. Дедушка со своим старомодным двухсторонним телефоном, таких я больше ни у кого не видела, набирает номер, который ему диктую:
— Алло, Валерий, это вы? Я насчёт антикварных картин, хотел бы посмотреть. Вы на прежнем месте? … Да-да, через пару минут будем.
Маленькая комната, больше похожая на мастерскую сумасшедшего, а за ней стеклянные витрины и всюду картины. Поднимаю голову, чтобы спросить дедушку, зачем мы сюда пришли, ведь тут же всё, наверное, очень дорогое. Однако он был уже где-то не здесь. То есть, если и был, то только физически, а мысленно он погрузился в прошлое, вспоминая знакомые из детства пейзажи.
В его лазурно голубых глазах отражалась гладь деревенской речки, рядом с которой бегает маленький мальчик. Его зовёт в деревянный домик за лесом мама. Но мальчик не хочет возвращаться, он сложил из бумаги кораблик и теперь играет с ним, и ему хорошо.
— Валер, а покажи мне вот эту картину, — дедушка кивнул в сторону пожелтевшего от старости холста, в котором сливалось прошлое и настоящее, свежесть весенней деревни и хлипкость ветхих хижин.
— Прекрасно!
— Будете брать?
— Да, пожалуй, возьму. Это же великолепно! Смотрите, какие изящные мазки, как детально прописаны домики, как красиво уходит вдаль эта бесконечная речушка…
— Дедушка, тебе, правда, так сильно нравится эта картина?
Меня захлестнула волна его лазоревого взора. Казалось, дети так не смотрят на сладости в магазине, как в эту секунду в таинственной комнате посреди курортного городка разглядывал маленький холст с незамысловатым пейзажем немолодой мужчина, привыкший изо дня на день… выносить преступникам приговор.
— Мы в художке недавно рисовали похожий пейзаж.
— Правда? А научишь меня рисовать?
— Конечно, дедуль, научу.
Отпускное солнце ушло за горизонт, дедушка вернулся на работу, мне нужно вновь ходить в школу. Всего 240 километров, такой пустяк. 4 часа в дороге, но нам почему-то всегда не хватало в сутках именно этих четырёх часов.
Звучный гудок телефона будит всех спящих холодным осенним утром.
— Внученька, привет! Представляешь, недавно пытался рисовать, когда выйду на пенсию всерьёз займусь этим.
Его уверенный мужественный голос в эту минуту звучал как ласковая свирель. Столько любви и счастья слышалось в этих родных звуках. Он понимал пенсию как период творческого расцвета, как время бесконечного полёта воображения. За каждым его словом мне эхом отдавалось: «Я хочу жить»!
— Дедушка, и ты только ради этого нас всех разбудил?
— Да я представляешь, всё никак не понимаю, как штриховать этот круг. Когда же ты приедешь? Ты же обещала научить меня рисовать.
— Деда, прости, нужно собираться в школу. Может, на выходных получится, я тебе всё покажу.
Время бежит, дела сыплются как песок в часах, кажется, что выбраться из-под этого завала невозможно. Голова кипит сутки напролёт. Школа, художка. Снова рисуем пейзажи, вывожу тонкой белочкой мелкие волны деревенской речки. Мальчик уронил в неё свой бумажный кораблик и теперь он спокойно, поддаваясь течению, плывёт, минуя все преграды, которые выпали на его несчастную долю.
— Алло, дедушка?... Снова ты со своими рисунками. Что? Вышел на пенсию?... Дедуль, давай ты без меня начнёшь, а я приеду и скажу, что не так?
Из зыбучих песков каждодневной рутины вылезти всё сложнее. Опять гудок. Что ж такое? Сегодня большая чёрная клякса попала на мальчика на моём пейзаже, она так противно расплылась, что вытереть её я не смогла, как ни старалась. К сожалению, чёрную акварель крайне трудно замазать белой краской. Так жаль этого мальчика. Сначала уплыл его бумажный кораблик, а теперь эта клякса.
— Дедушка, как ты? Тебя положили в больницу?
Хриплый обессиленный голос в трубке больше теперь походил на звук старого контрабаса. Казалось, каждое его слово, долетая до микрофона, падало, разбиваясь об угол «старинного» телефона.
— Всё хорошо, приезжай лучше, поскорее, заодно покажешь, как правильно рисовать станицу.
Резина колёс сливается с песчинками времени, один оборот, второй, я уже не успеваю. Густые облака на моей картине вырисовывают страшное чудище, оно рычит, грозится громом пройтись по всему живому, что существует в этой деревне. Извергающиеся из него молнии мечутся по всей картине и вдруг попадают в бедного мальчика, который и так испуган, он совсем не понимает, почему же его так невзлюбила жизнь.
— Деда, я наконец-то приехала.
Домики, деревья, речка. Та самая картина, что мы купили в Аше, висела на огромной стене зала посреди множества холстов с похожим сюжетом. Рядом на столе, где обычно заряжался дедушкин двухсторонний телефон, лежали наброски. Заштрихованный шар, дорога, несущаяся вдаль, и одинокое перекати-поле.
— Ну же, дедуля, вставай, я привезла краски, кисти.
Холод пробирает до дрожи, дедушка на диване, ему сложно пошевелиться. Как птицы, которые разбиваются о скалы, набрав чрезмерную скорость и высоту, его мечты разрушились вместе со смертельным приговором: «Рак. 4 стадия». Кто-то разбил песочные часы и из-за этого дедушка теперь рассыпается на глазах. Он берёт карандаш, но тут же обессилевшие руки роняют его на пол.
4 часа езды. 4 стадия. 4 года без тебя.
Проклятое число 4 лишило меня возможности показать тебе мир красок и жизни, страну, в которой почти никто не умирает, кроме того парня с корабликом. Мальчик на моём пейзаже, представляешь, он тоже погиб. Удар молнии сбил его с ног, он упал, а бедная, ошалевшая от ужаса мама всё бегала по деревне и кричала: «Верните его домой!»
Часто приезжаю к бабушке, чаще, чем раньше, и гляжу на купленные тобой в антикварном картины. Всё время думаю, что в одном из этих нарисованных домиков навсегда поселился ты.
Автор: Анастасия Брацило