Осень показала свое истинное лицо. Настроение примерно такое же, как и погода за окном – холодное, ветреное, мокрое и уже пару недель очень даже простуженное.
“Котлован” Андрея Платонова прочитан. Но еще не обдуман, совсем не понят и уже очень любим. Что с этим делать, ума не приложу.
Но вот что интересного тут недавно заметила.
Смотрю, вокруг как-то много стало Джэрома Дэвида Сэлинджера. То где-то увидела и зачем-то запомнила, что сын писателя заявил еще в 2019 году о подготовке к публикации неизвестных работ Сэлинджера. А их все нет и нет. То наткнулась на рассуждения моего любимого Евгения Жаринова о библейских смыслах и метафорах жизни, которые сокрыты в романе “Над пропастью во ржи”. Пару минут вдохновенной речи Евгения Викторовича на эту тему, и я уже думаю – надо бы перечитать.
А несколько дней назад захожу в магазин и вижу: яркая обложка, такая приятная, мотивирующая к срочному приобретению. Толстенькая, увесистая. Внутри весь Сэлинджер. Я вот еще “Фрэнни и Зои” не читала к тому же. Ну, думаю, всё, это знак. Надо брать.
И уже почти у кассы остановилась в недоумении. Это что за “Ловец на хлебном поле” внутри?
Э-нет. Ерунда какая-то. Мне надо знакомое – “Над пропастью во ржи”. Пришлось всмотреться в текст на страницах. Ух. Вернула книгу на полку. И пошла домой читать, узнавать, где “собака порыта” в “Ловце на хлебном поле” этом. Оказывается (как я могла столько скандалов-то пропустить), что с переводами “The Catcher in the Rye” на русский язык все не так просто.
Целых три штуки. И все ругают.
Первый – перевод Риты Райт-Ковалевой, опубликованный в 1955 году.
Его называют ”каноническим”. Именно в этом переводе название романа звучит метафорически и очень красиво – “Над пропастью во ржи”. Любят перевод за его высокое качество, а вот ругают (хотя переводчик тут совсем и не виноват) за цензурирование оригинального текста и идеологические переделки. Что ж, советские пионеры ничего не знали про секс, ругаться не умели, так и зачем тогда ребят этому учить?
А вот и пример:
Оригинал: "He knew quite a bit about sex, especially perverts and all"
Перевод: "Он знал про всякое такое, особенно про всяких психов"
Второй – перевод Сергея Махова.
Название романа звучит как “Обрыв на краю ржаного поля детства" (сложновато как-то по мне). Переводчику уже можно было всё, лихие 90-е сняли все запреты. И стилистически Махову удалось сделать текст перевода близким к оригинальному, передав юношеский нью-йоркский сленг 40-х годов XX века. Но вот в укор ему ставили излишнюю грубость и большое количество собственных дополнений и трактовок. Поиграл Махов и с переводами топонимов, достаточно вольно. Например, Нью-Йорк – Новый Йорк. И вот еще примеры вольностей переводчика, guy - чувачелла, сreepy guys – чувачки-говнючки.
Третий – перевод Максима Немцова – “Ловец на хлебном поле” (добрались!).
На дворе стоял 2008 год и литературная профессиональная общественность, да и некоторый читатель, были скандализированы количеством жаргонизмов, сленга и сниженной лексики в переводе.
Вот, например, цитата из статьи режиссера Михаила Идова, как раз посвященной переводу Максима Немцова. Речь идет о главном герое –Холдене Колфилде:
Немцов делает его всем сразу. От фразы к фразе, а иногда в пределах одного предложения его Колфилд — перестроечный пэтэушник, дореволюционный крестьянин, послевоенный фраерок и современный двоечник со смартфоном. "В Пенси играть с Саксон-Холлом — всегда кипиш". "Это для лохов". "У него теперь грошей много". "Шнобель". "Халдей". "Брательник". "Не в жилу мне про это трындеть". "Захезанные Приблуды" (всего-навсего toilet articles, туалетные принадлежности). "Сквозняки, но не путевые сквозняки — фофаны" (последнее — о джаз-группе, и тут я не могу судить о точности перевода по неожиданной причине: перестал понимать русский язык).
Такие дела.
Побуду Капитаном Очевидность – читайте, товарищи, книги в оригинале. А если, как я, учили языки, да не доучили, то, похоже, перевод Риты Райт-Ковалевой – меньшее из зол.