Сегодня Фонарь особенно тосковал. Овальным желтым глазом он неотрывно смотрел на одно из светящихся окон напротив: нижний этаж, третье слева. Где-то далеко на востоке, над плоскими крышами сверкнуло, раскатистый грохот запоздало разошелся волной над городом. Сразу в нескольких квартирах погасли огни: люди торопливо задергивали шторы, прятались в глубине комнат. Погасло и его окно, и он печально опустил взгляд вниз, на пыльный тротуар.
Одинокая капля скатилась по горячему плафону, обожглась и исчезла. Фонарь тревожно моргнул: он не любил гроз. Грозы своенравны, ветрены, а он слишком зависим от бесконечных проводов.
***
Десять лет назад он учился на пятом курсе престижного технического факультета. После победы его проекта на региональной выставке парня заметили: с ним связались с местного машиностроительного завода, предложили хорошую для будущего выпускника должность. Они с Ланой строили планы: близился диплом, в августе — свадьба, потом они подыщут жилье на первое время. Будут снимать, откладывать, если свезет, возьмут ипотеку. Обязательно ребёнок, а лучше двое, но это позже, когда наладится и пойдет по отлаженным рельсам быт.
— Девочка, — безапелляционно заявляла Лана. — У неё будут папины волосы и глаза. А нос мой.
— Чем это тебе мой нос не угодил? — притворно возмущался он. — Нос как нос, получше, чем у некоторых, между прочим! И вообще, я хочу первым пацана. Сначала защитника надо воспитать, рыцаря, а потом принцессу.
— Ты не понимаешь, — хмурилась Лана, — нельзя девочке с таким носом, никак нельзя, вот парню в самый раз, а девочке нельзя…
Стояло начало мая, цвела черемуха; душистый, сладкий аромат заполнял весь двор, и он благодушно, покладисто соглашался:
— Нельзя так нельзя…
— А назовём как? — вдруг спохватывалась она.
— Мальчика — Глеб, — не задумываясь, отвечал он. — А девочку…
— Светлана! Я вчера читала, что Святослава, оказывается, сокращённо можно называть Свет! Свет и Лана, красиво, правда? Ну правда же? Ну что ты смеёшься?!
Он хохотал в голос, легко отрывал её от земли и кружил в воздухе:
— Святослав — это Слава, Славка, а вот ты, ты — и вправду мой свет…
…. Удар, яркая вспышка, летящий в сторону чёрный пакет с учебниками, собственные колени перед глазами, резкая боль. А потом все.
Были поминки. Явились родственники, немногочисленные друзья. Отсидели положенное и заторопились по домам, уже с раскрасневшимися лицами и развязанными языками.
— Жалко, конечно, парня, такой молодой совсем и так глупо погиб, — сказала плохо знакомая тетка, провожая родню. — Я останусь, посижу с Машкой: как бы чего не утворила, все-таки единственный сын… Господи, ну и смертушка — сбили насмерть в собственном дворе… Хоть бы посадили тварюгу эту, лет на двадцать, да строгого режима чтоб впаяли!
Лана приехала с кладбища позже всех. Постояла возле подъезда, похожая на потерявшуюся тень. Неровными шагами пересекла двор, устало оперлась на бетонный столб. Не выдержала: села на корточки, прислонилась лбом и беззвучно заревела. А он смотрел сверху в таком невыносимом бессилии, что еще чуть-чуть, и выдрал бы свои цементные корни, зарытые глубоко в ненавистную землю.
Она стала приходить каждый вечер. Он светил ей, как мог: напротив в доме зияла провалом маленькая арка, куда никак было не дотянуться, и каждый раз он волновался, беспокойно всматривался в темноту, раскаляя электроды до предела. Потом Лана входила во двор, и он медленно успокаивался, чувствуя, как падает внутри напряжение.
Она садилась на их скамейку, сухими воспаленными глазами смотрела куда-то наверх, где были окна его квартиры. Что-то неслышно шептала, точно повторяя невидимую клятву; редкие прохожие с удивлением оглядывались на странную девушку. Постепенно к ней все привыкли: она стала неотъемлемой частью этого дворика, как ржавые качели, как сломанная, на бок опрокинутая карусель.
А потом она не появилась. День, другой. На третий в нем ещё теплилась надежда, на четвертый он с ужасом понял, что придется учиться быть как-то иначе, без этих молчаливых встреч. Что он забылся, забыл, как далеко они теперь друг от друга: живая, тёплая, настоящая Лана и часть городского уличного освещения. Мирно гудела, изредка ворча на глупую молодёжь, Трансформаторная Будка, дрожали от избытка чувств длинные провода, а Фонарь отчаянно моргал, роняя свет на пустую детскую площадку.
Спустя неделю Лана, запыхавшаяся, уставшая, но с порозовевшими щеками, вкатила во двор огромный чемодан на колесиках — все имущество, нажитое за короткую университетскую жизнь. Вечером в доме загорелось давно пустовавшее окно: нижний этаж, третье слева.
***
— Посмотри на себя! — кричала мать, нервно капая в стакан с водой корвалол. — Худая стала, высохла как доска! Куда тебе вторая работа? Куда тебе съём? А институт бросишь, да? Курс остался! Курс!
Отец стоял в дверях, молчал, глядел исподлобья, тяжело.
— Совсем сдурела — год как Славки нет, а она все убивается! Замужем не бывала, а вдова! До седых волос будешь в невестах у покойника ходить, пусть земля ему пухом будет?!
— Замолчи! — крикнула громко Лана и сама испугалась своего голоса. — Не надо, мам, — сказала уже тише. — Я поеду. Я все решила.
Отец сгорбился, махнул рукой.
— Пусть едет. Пусть. Нахлебается, поглядим, как завоет.
… Она не завыла. Работа в ночь по сменному графику, подработка уборщицей в местном магазине, в любую свободную минутку — толстенные учебники, бесконечные лекции, зубрежка, сессии. Так было легче и проще, и память о Славе подкатывала к горлу только, когда Лана возвращалась поздно вечером в освещенный двор. Тогда она снова садилась на их скамейку, и снова тяжелело в груди, и от нахлынувших воспоминаний хотелось рвать на себе волосы, кричать, грызть землю зубами.
Спустя полгода умерла Славина мать, последняя живая ниточка, но у Ланы ещё оставался их двор, их скамейка, посаженная на сороковой день ёлочка. Никто у меня этого не отнимет, думала она, старательно сыпя удобрение под тоненький ствол и выбрасывая в урну чей-то грязный окурок, никто — не дам, не позволю…
Из подруг рядом задержалась лишь одна — самая близкая. Прочие выскочили замуж или были при парнях, кто-то бросил учёбу, кто-то между делом нарожал детишек. Постепенно иссякли звонки и смски, приглашения на вечеринки, а там подошёл к концу последний год обучения. После выпускного Лана вышла из душного зала, вдохнула пыльный уличный воздух и поняла, что совершенно не знает, что теперь делать.
.. Спасла снова работа: теперь она дневала в поликлинике, ночевала в стационаре. Бесконечным потоком текли пациенты, от медкарт, полисов, справок, выписок рябило в глазах. Подруга крутила пальцем у виска, крутила, а потом вызвала на серьёзный разговор.
— Ну все, — сказала она Лане, заваривая не по-женски крепкий чай сразу из двух пакетиков. — Смотреть на тебя невозможно! Ты что, решила помереть на работе? Завтра же — на шопинг!
И, невзирая ни на какие отговорки и возражения, заявилась к Лане домой в субботнее раннее утро.
…Он был не навязчив, но предупредителен — с первой же их встречи среди цветастых платьев и модных, слишком коротких юбок. С налетом легкой романтики, но без розовых соплей. Относился к ней бережно, но не давил патологической ревностью.
А ещё он был очень похож на Славу. Те же темные волосы, те же карие, с искорками глаза, слегка длинноватый нос, смешные, чуть оттопыренные уши. И, наверное, только поэтому, после долгой и тяжелой борьбы с собой, Лана сдалась.
***
Грозовой фронт обошёл ночью Город, не распотрошив над ним ни единой тучи. Расстроенно вздыхали обманутые водостоки, облегчённо покачивались высоко над землёй провода — они хорошо помнили предыдущие грозы. Фонарь глядел на залитый июльским солнцем двор, на молодых мамочек с колясками, на пожилую собачницу из второго подъезда. Неподалеку от площадки двое рабочих поднимали тяжёлый канализационный люк, загородившись от прохожих оранжевыми конусами, сверху, с балкона, на них смотрел непримечательный мужичок, куривший папиросу; такие, кажется, уже никто и не берет. Фонарь попытался вспомнить название, но в памяти всплыла только пачка: синяя, с розовой картой.
Во двор вошла женщина в легком летнем плаще, тонкие каблучки застучали по проваленному местами асфальту, и Фонарь тут же забыл про мужичка.
Лана на мгновение остановилась, порылась в сумочке, выудила ключи, и тут у нее завибрировал телефон. Она глянула на экранчик, порывисто нажала на клавишу вызова; Фонарь почувствовал, как нагрелись внутри него остывшие электроды, вздрогнули провода по соседству. Звонил муж, спросил, что взять к ужину; Лана поговорила, сказала короткое: «И я тебя», положила мобильник в сумочку и, рассеянно улыбаясь чему-то, зашагала к подъезду.
Ему показалось, что в бетонное основание воткнули алмазный бур — совсем как недавно в его соседа по улице. Хотелось вспыхнуть так, чтобы перекрыть собственным светом солнечный двор, чтобы она хоть на миг повернулась, посмотрела. Лана дошла до подъезда, приложила ключ, хлопнула дверью, и он тихо угас.
Лучше бы снесли. Лучше б под корень, чем так, каждый день смотреть и перегорать от тоски. Где справедливость, где?! Он бы мог столько сделать, он рассчитывал дожить минимум до шестидесяти. Чтобы выросли их с Ланой дети, чтобы жарить всей семьёй весной на даче первые шашлыки, бегать на речку, ходить в зоопарк и единственный в городе парк аттракционов, проверять уроки, смотреть воскресным вечером новые фильмы. Кто там, наверху, так легко и просто распорядился его судьбой, одним движением вычеркнув, выбросив из этого мира? Кто приговорил его к бетонно-лампочному гробу?
— Это твоё счастье, — укоризненно прогудела Трансформаторная Будка. — Тебя оставили, чтобы ты мог быть с ней до последнего. Не каждому так везёт.
Фонарь ничего не ответил. Чего бы ты понимала, старая развалина! Видеть каждый день родного тебе человека в чужих руках — это счастье?! Счастье — смотреть, как любимая женщина целуется с другим? Как он ненавидел, ненавидел этого неведомого парня, так похожего на него самого! Будто бы брат-близнец занял его место в жизни, ненароком выбросив соперника на обочину…
— Дурак, — обиделась на «развалину» Будка, и электромагнитное поле вокруг неё взволновалось. — Я уж побольше твоего в жизни соображаю. Ничего, придёт время, поймёшь.
И, прервав разговор, загудела сильнее обычного.
***
Вечерний ветер был свеж и порывист, и пьянил прохладой надвигающегося дождя. Шумно шелестели в полутьме деревья, поскрипывали, постанывали в ожидании непогоды; дрожали в фонарном свете их длинные тени, терпеливо замерли в ожидании холодного душа водосточные ленты.
Из подъезда вышел давешний мужичок, снова закурил; в руках у него была не то длинная загнутая трость, не то палка. Постоял, поглядел на темное небо, закрытое тучами, чему-то усмехнулся, отправил щелчком окурок в сторону и зашагал к площадке. Фонарь глядел равнодушно: поначалу у него все все дрожало внутри, когда кто-нибудь облюбовывал их скамейку для распития алкоголя, но спустя столько лет он привык и только брезгливо притушал свет.
Но мужичок не пошел к скамейке. Он направился к канализационному люку, присел на корточки, осмотрелся. Вокруг было тихо, только ветер шумел, путаясь в листве деревьев; мужичок вставил свою трость — Фонарь только сейчас понял, что это кочерга, — в узкую щель между люком и колодцем, с натугой надавил. Люк поддался с третьего раза; покряхтывая, вор уронил его набок. Посидел, отдышался, поставил на ребро и покатил туда, где лет десять назад точно стояли гаражи.
От возмущения Фонарь заморгал. Ему показалось, что это ограбили не детскую площадку, а его самого; вора, впрочем, нисколько не смутили неполадки в освещении, он приостановился, включил налобный фонарик и двинулся дальше. В небе загрохотало, несколько дождевых капель скользнуло по столбу. Проклятье, даже этому он бессилен помешать! Что там за чушь несла сегодня Будка?.. Не каждому так везет?..
За аркой раздалось чье-то беспечное пение. Фонарь напрягся: он узнал знакомые вибрации, почувствовал чужой голос. С работы домой возвращался Ланин муж.
На его пути, если чуток свернуть в сторону, к детской площадке, жадно открыл черную круглую пасть канализационный колодец.
Свет внутри белого плафона отчаянно заметался. Вспыхнувшее, как молния, откровение ужаснуло его. Достаточно просто погаснуть — на пару минут, на пару мгновений, сколько там идти — шагов пятьдесят, семьдесят?.. И все будет кончено, и ему не придется больше мучиться, и Лана снова будет… с ним?
Он задрожал всем телом, впервые за долгие годы нарушив свою неподвижность, испуганно замигал. Ему всегда трудно давалось присутствие ее мужа; как только тот входил во двор, Фонарь едва сдерживал колебания света. Тем легче будет осуществить задуманное… Задуманное? Постой, он ведь никогда… Жуткое слово бешено закрутилось внутри электронами, тлеющий разряд загорелся и вспыхнул. Только один миг, и всё — миг до чего? До счастья? До…
Ветер усиливался, небо уронило еще несколько капель, порывисто дернулись провода; в арке показалась темная фигура. И он, вспыхнув в последний раз, погас.
— Ой, как темно, папа!
— Стой, маленькая, подожди, — человек шарил в рюкзаке, — сейчас, куда делся этот дурацкий мобильник...
Ветер рванул неистово, крепко, с шумом поглотил голоса. Жалобно застонали деревья, где-то в яростной схватке схлестнулись провода, и Фонарь почувствовал, что ослеп — на сей раз окончательно.
Окна, до того горевшие спасительными маячками, слились с окружающей темнотой. Мрак мгновенно окутал двор, погас свет и в соседних домах.
— Пааа-па! А почему света нет?
— Где-то обрыв на линии, — человек упорно искал телефон, — погоди чуток, ладно?
По шершавому бетону прошел озноб. Девочка? Почему с ним девочка? Сегодня же выходной: Фонарь сам утром видел, как люди спешили на дачи, и Лана всегда в этот день увозила дочку к своим родителям. Как он не подумал об этом? Когда пропустил?
Хлопнула подъездная дверь, призывно засветился огонек.
— Олеееег! Света! Вы где?
— Мама!
— Света! Светлана! Стой!
— Я к маме! Там мама, видишь?!
...Я вчера читала, что Святослава, оказывается, сокращённо можно называть Свет! Свет и Лана, красиво, правда? Ну правда же? Ну что ты смеёшься?!
Что он сделал? Что натворил?!
Если бы он подождал — всего пару мгновений — они бы увидели открытый колодец. И черт с ним, что потом бы оборвалась линия. Они бы увидели, успели увидеть…
Он лихорадочно рванулся к проводам, ища несуществующее электричество. Попытался дотянуться до Трансформаторной Будки — та погрузилась в крепкий, надежный сон: теперь не добудишься, пока не явятся электрики, не войдут внутрь, не вывернут нутро…
— Света, не беги, стой!
Крупные капли стучали по остывшему плафону, будто кровь ударяла в виски; он в ужасе перебирал и откидывал безнадежные варианты. Секунда, две, три. Все, слишком поздно.
В страхе он сжался и вдруг заметил маленький подпрыгивающий огонек возле подъезда. Там стояла испуганная Лана с телефоном в руках, вышедшая встречать мужа и дочь. Сколько вольт в стареньком мобильнике? Три? Четыре? А сколько надо ему, чтобы вспыхнуть — в тысячу раз больше?..
Плевать.
Всем своим существом он рванулся туда, к ней, поймал наудачу маленький огонек, зацепил и выхватил крохотную частицу. Жалобно пиликнул разрядившийся мобильник; Фонарь бережно, за мгновение донес огонек до сети, пропустил через дремлющий трансформатор и швырнул внутрь, прямо на электроды, вложив в этот рывок весь свой страх и всю надежду.
Искра вспыхнула и пробила натриевый туман.
Двор залило ярким светом. Свет выхватил гнущиеся деревья, женскую фигуру у подъездной двери, бегущего по влажному асфальту мужчину и девочку в нескольких шагах от зияющего провала. Еще немного. Ее муж… Олег должен увидеть опасность.
— Света! Стой, не шевелись! Стой на месте!
Слава богу, облегченно сказал он себе, едва сдерживая умирающий свет. Теперь все.
***
Они стояли втроем на крыльце в полной темноте: Олег крепко держал руку дочери и обнимал заплаканную жену. За подъездным козырьком бешено лил ливень, текла ручьями вода и облегченно вздыхали промытые водостоки.
— Я когда увидела… у меня все оборвалось. Она же могла упасть. Олег, она же могла упасть туда!
— Мы сейчас пойдем домой, — твердо сказал муж, — я возьму инструмент и огорожу это место чем-нибудь. А ты позвони коммунальщикам или куда там, в администрацию, что за безобразие, пусть пишут заявку на новый люк.
— Это просто чудо какое-то, — Лана вытерла мокрые от слез щеки рукой, всмотрелась в окружающий мрак. — Почему фонарь загорелся? Света же нигде нет, во всем районе.
— Да кто его знает, — пожал плечами Олег. — Он вообще какой-то сломанный. Я каждый раз как вхожу во двор, он мигать начинает, как ненормальный. Вот кстати, заодно позвони и насчет него: пусть отремонтируют.
— Ты знаешь, у меня телефон почему-то разрядился. Прямо когда вспыхнул фонарь… хотя я полчаса назад заряжала, почти на сто процентов. Как будто… как будто он одолжил свет у мобильника. Глупо, да? Ну сколько там… этого, тока, напряжения?
Олег засмеялся.
— А по-моему, — сказал он, — это не телефон, а ты одолжила ему свой собственный свет.
И поцеловал ее в губы под ослепшим, но умиротворенным Фонарем.