Пьяницы люди неинтересные, хотя бывают исключения. Например, Славка Макунин. Я впервые увидел его на танцах. В нашем небольшом провинциальном городе танцы бывали три раза в неделю – по четвергам, субботам и воскресеньям. В теплое время года мы ходили на танцы в городской парк культуры и отдыха. Деревянная танцплощадка с небольшим крытым помостом для музыкантов была огороженная хлипким штакетником, через который мы легко перелазили. Строгая тётка-билетёрша ничего не могла с нами поделать. Мы танцевали под открытым небом почти в полной темноте. Было очень романтично. Зимой и в межсезонье танцы проводились в клуб железнодорожников. Там было хорошее освещение, но отсутствовала романтика. И девушки были не такими загадочными и привлекательными, как в тёмном летнем парке.
Мы любили танцевать летом. Тогда в моде был шейк. Славку называли королём шейка. Когда он выходил на танцплощадку, все расступались и смотрели, как Славка танцует. А танцевал он удивительно. Его танцы, в отличие от нашего дёрганья на одном месте, были по-своему содержательными и в чём-то артистичными. Они походили на пантомиму. Чаще всего он изображал певца с гитарой. Левой рукой Славка скользил по невидимому грифу и брал невероятно сложные аккорды. А правая Славкина рука колотила по воображаемым струнам, как ударный механизм пулемёта Максима. Пел Славка молча, но вдохновенно. Он артистично открывал рот и закатывал глаза. После наших восторженных аплодисментов он выходил на поклоны и, как правило, куда-то исчезал. На бис Славка никогда не выступал.
Мы были обычными провинциальными шалопаями. В нашем рабоче-крестьянском происхождении трудно было усомниться. Из нашей компании только Серёга Смирнов имел мутное происхождение – его бабушка училась в институте благородных девиц. В том самом Смольном, где потом разместился штаб революции, и Ленин произнёс свои знаменитые слова о том, что рабоче-крестьянская революция, о которой так долго говорили большевики, свершилась. Но мы к благородной бабушке Серёги Смирнова претензий не имели. Она помогала ему решать сложные алгебраические задачи, которые нам иногда задавали на дом. Мы не ломали над ними головы, а дружно всё списывали у Серёги. Хорошая была у него бабушка. И Серёга был свой в доску. Ничего такого благородного в нём, как и в нас, не было. А жаль. Серёга спился и умер одним из первых из нас. Кажется, даже бабушка пережила его на несколько лет.
А в Славке, как мне казалось, текла по-настоящему благородная кровь – возможно, княжеская или, на худой конец, графская. Бледный, худой, высокий он совершенно не походил на молодого строителя коммунизма, которого мы хорошо знали по многочисленным агитационно-пропагандистским плакатам. На них румяные комсомольцы с отбойными молотками и лопатами уверенно смотрели в светлое будущее и звали нас на великие стройки коммунизма.
В трезвом состоянии Славка любил порассуждать на отвлечённые темы, но уже после первого стакана он замолкал и погружался в меланхолическую задумчивость. Иногда он прикладывал свои длинные тонкие пальцы к высокому лбу и пытался что-то сказать, но кроме нечленораздельных звуков у него ничего не получалось. Тогда он надолго замирал в позе любительницы абсента из знаменитой картины Пабло Пикассо.
Мы были молоды и пьяны. Жизнь нам казалась вечной, а будущее – далёким и светлым. Впрочем, мы не думали о будущем. Мы были неправильными во всех отношениях.
Даже Мишка Трабинович, попав в нашу компанию, стал неправильным евреем. До знакомства с нами он был хорошим еврейским мальчиком, ходил со скрипкой в музыкальную школу. Его родители работали врачами. В их двухкомнатной хрущёвке стояло пианино. Но однажды его жизнь круто изменилась. Он сломал скрипку, порвал папку с нотами и стал обычным пацаном. Мы уважали Мишку за весёлый нрав и умение пить с фантазией.
Обычно мы пили бормотуху – дешёвое красное вино. На некоторых бутылках были этикетки с заманчивыми названиями, например, «Лидия» или «Изабелла». Особой популярностью пользовалось вино с названием «Солнцедар». Оно было не дорогим и доступным. Хорошее вино, говорили опытные мужики, выпьешь стакан и как оглоблей по голове. За это качество мы тоже любили «Солнцедар» (дёшево и сердито), но всегда рассказывали разные байки про него, мол, в Африке «Солнцедаром» негров травят, а в Европе – заборы красят.
Однажды Мишка Трабинович после «Солнцедара» зашёл на минуту в ресторан, чтобы добавить, но остался там надолго, так как встретил знакомых. В тот вечер в ресторане отмечали какое-то событие врачи роддома, в основном – женщины.
Женщин Мишка любил. В трезвом виде ему нравились молоденькие толстушки, а когда Мишка напивался до определённой кондиции, то возраст и телосложение женщин для него уже не имели никакого значения.
В ресторане Мишка приставал ко всем врачихам. Одну из них он нагло трогал за все мягкие места и предлагал ей выйти за него замуж. Всё бы ничего. С кем по пьянке не бывает недоразумений? Но та врачиха уже давно была замужем. Кроме того, она хорошо знала Мишкину мать и даже дружила с ней.
Мишка пережил многих из нас, но до светлого будущего так и не дотянул – умер на заводе, где работал снабженцем.
Яшка Михалыч тоже на заводе умер. Отдал Богу душу прямо на своём рабочем месте в цехе товаров народного потребления. По паспорту Яшка Михалыч числился Анатолием Колесниковым, но из-за врождённой близорукости, старомодных очков и отдалённого внешнего сходства с выдающимся революционным деятелем он получил кличку Яков Михайлович Свердлов. Так мы называли его редко. Обычно говорили: Яшка Михалыч или просто – Яшка.
Клички у нас появлялись неожиданно и прилипали навсегда. Например, Вовку Гордеева мы звали Пончиком. Небольшого роста, пухленький, рыжий он, действительно, был похож на румяный пончик. Его родителей и сестру мы тоже окрестили по-своему. Отца называли Понча, мать – Пончиха, а сестру – Пончитта.
Вовка Пончик с трудом закончил восемь классов и пошёл работать на завод. В нашем городе было три номерных (значит – военных) завода: первый, второй и пятьдесят девятый. Почему после второго шел сразу пятьдесят девятый, никто не знал, но все понимали – военная тайна. Возможно, где-либо в другом городе после завода №3 шёл завод №58. Врага надо запутать.
Наши городские оборонные предприятия были по сути градообразующими. На них работало почти всё взрослое население города. Была в городе ещё всякая мелочёвка типа швейной фабрики, овчинно-шубного комбината, винно-водочного завода. Престижной считалась работа на номерных (оборонных) заводах. Там очереди на квартиры двигались быстрее, зарплаты были получше, а главное на этих заводах было много спирта.
Яшка Михалыч работал на пятьдесят девятом заводе сборщиком и умер прямо за рабочим столом от внезапной остановки сердца. Оно не выдержало очередной порции ядрёного заводского спирта. Серёжка Катвицкий вкалывал на втором заводе грузчиком и разбился насмерть, пытаясь в состоянии белой горячки залезть на подъёмный кран. Вовка Пончик освоил на первом заводе профессию фрезеровщика, но работал там недолго. Его выгнали с работы за пьянство и прогулы. Тогда он устроился на второй завод, потом на пятьдесят девятый, потом пошёл по второму кругу (первый – второй – пятьдесят девятый). Жизненный путь Пончика закончился на винно-водочном заводе. Он умер почти счастливым на складе готовой продукции, прямо на ящиках с водкой.
Славка Макунин на заводах не работал. Он вообще никогда и нигде толком не работал. Он ничего не умел делать, но тем не менее как-то жил и даже умудрился заочно отучиться в педагогическом институте и получить диплом учителя истории. Славка гордился своим высшим образованием и долго носил на левом лацкане пиджака значок в форме ромбика, который выдавали всем, кто закончил высшее учебное заведение. Никто такие значки не носил, а Славка выставлял его, как медаль за отвагу.
Некоторое время Славка работал по специальности – преподавал историю в вечерней школе. В народе такие школы называли «шэрээм», что означало – школа рабочей молодёжи. Серьёзно к ним никто не относился. Рабочая молодёжь ходила в такие школы не ради знаний, а ради аттестата о среднем образовании.
Славка преподавал историю своеобразно. Как правило, к вечеру, когда в школе для рабочей молодёжи начинались уроки, Славка уже напивался почти до обморока, но внешне выглядел вполне прилично. Он молча заходил в класс, молча писал на доске тему урока и молча уходил из школы. Может быть, Славка и хотел бы что-нибудь сказать своим усталым ученикам, но не мог – членораздельные звуки он издавал только в трезвом виде, да и то редко, так как редко бывал трезвым.
А однажды Славка чуть не женился.
Время для меня в тот день текло с квантовой неопределённостью. Оно то ускорялось, то замедлялось, то вовсе останавливалось, как бы намекая, что всё в мире относительно и всё не так, как надо. А как надо, никто не знал.
Я стоял под деревянным навесом у пивного ларька и залечивал душевные травмы. Ларёк находился рядом с автовокзалом. Обычно около него толпился народ, когда появлялось пиво. Но в тот памятный день никого, кроме меня, у ларька не было. Неожиданно появился Славка Макунин. Выглядел он странно. Костюм с иголочки, галстук, новые блестящие башмаки. В левой руке он держал уже слегка увядшую розу, а в правой – кружку с пивом. Мы разговорились (Славка ещё мог издавать членораздельные звуки). Оказалось, что он ждёт автобус в соседний райцентр, где живёт девушка его мечты, на которой он собирается жениться.
Потом у меня начались провалы в памяти, но я хорошо помню финальную сцену.
Ушёл последний автобус, автовокзал закрылся, а мы со Славкой продолжали стоять у пивной стойки.
Славка, подперев голову ладонью с изящными аристократическими пальцами, молча смотрел куда-то в даль, в сторону райцентра, где жила его невеста.
Мне казалось, что где-то рядом находится Пабло Пикассо и делает набросок своей знаменитой картины про любительницу абсента.
И ещё я слышал голос Булата Окуджавы. Он тоже был рядом с нами и пел: «Не расставайтесь с надеждой, маэстро, не убирайте ладони со лба».