Лера проснулась оттого, что где-то близко запахло кофе и сигаретами. На самом деле пахло ими во сне, но она этого не знала и потому проснулась. Увидела окно с решёткой, ночные подвижные тени и жидкий лунный свет. Встать не получилось и она повернулась на бок, отвернувшись, чтобы не смотреть в тёмную внутренность комнаты, а видеть знакомые трещины на давно некрашенной стене.
Рисунок складывался каждый раз по-новому, как в калейдоскопе. Больше всего Лере нравилась птица с длиным хвостом, но если посмотреть чуть неправильно, она тут же превращался в уродливую старуху. Они, кажется, были раньше знакомы, потому что старуха сразу начинала говорить у Леры в голове. Иногда она даже пела ужасно фальшиво про «три карты, три карты, иль я умру» и зло смеялась.
В этот раз Лера нашла на стене буквы. Такого раньше ей не показывали и она обрадовалась. Целое приключение – кто-то оставил ей записку, наверняка, что-то важное. Язык – незнакомый, буквы цепляются друг за друга, красиво, но бесмысленно, не прочитать. Принялась фатазировать и вдруг поняла, что это написал кто-то очень важный в её жизни, но не могла вспомнить ни его лица, ни имени. Только стало очень больно, сжалось горло, вспомнилось, что этот кто-то больше не вернется и это про него был тот запах кофе и сигарет.
Первернулась на спину и стала глядеть в потолок. На потолке тоже были трещины, но они складывались всегда в один и тот же рисунок, едва намеченный набросок широкой лестницы, ведущей на террасу с балюстрадой, увенчанной вазонами с цветами. Ещё там должны были быть деревья английского парка... Лера уже знала, что и каким цветом она будет закрашивать: цветы в вазоне – жёлтые и красные настурции, спупени и балясины – белые с ночными голубыми тенями, деревья в парке – тёмные силуэты с лёгкими серебристыми штрихами. Хорошо бы и луну нарисовать в верхнем правом углу, подумала она, но тут же отвлеклась на новое ощущение. Ещё мгновение назад она была спокойна, но вот что-то сдвинулось в темноте и ей стало страшно.
Лера не увидела, но почувствовала, что кто-то пробежал по одеялу, маленький, как мышь, спрыгнул на пол и забегал кругами, еле слышно стуча коготками. Она сжалась и замерла, чтобы не привлечь к себе внимание, но темнота в комнате уже ожила, стали видны красноватые глазки, бластящие острые зубки. Вдруг паук, величиной с собаку, черно-белый, лохматый, подпрыгнул совсем рядом с ней на своих высоких полосатых ногах и тут же исчез под кроватью. Теперь уже Лера чувствовала позвоночником, как он бегает вперед и назад по кроватной сетке и несколько раз видела его мерзкие суставчатые ноги под своей простыней. В панике она пыталась вспомнить молитву «Отче наш», мысли путались, губы не двигались, её парализовало от ужаса. А паук нашёл уже щель между её кроватью и стеной, проталкивает туда свое тело, покрытое чёрной блестящей шерстью и превращается на глазах сначала в крысу, потом - в кошку.
Лера шарит рукой по прикроватной тумбочке, ищет хоть что-нибудь тяжёлое или острое, но попадаются только яблоки, они катятся и падают на пол с глухим стуком, как будто на землю, покрытую осенними листьями... Тут же запахло сырой землёй, как из могилы и стало холодно. Кошка улыбалась, и медленно шла по одеялу, наступая аккуратно и невесомо. Когда она была уже у неё на животе, Лера схватила её сквозь одеяло и стала душить, чувствуя одновременно страх и жалость. Кошка вырывалась и вот уже показалась её голова с открытой розовой пастью, она уже не могла дышать и смотрела пронзительно Лере в глаза. Та почувствовала тошноту и слабость, почти отпустила животное, но кошка, вывернувшись, укусила её за руку.
Лера впала в ярость, схватила её опять за горло и вдруг вспомнила, что под подушкой спрятаны старинные серебрянные щипцы, какими раньше снимали нагар со свечей. Она выхватила их и, как ножницами, отрезала кошке голову. Сразу же у неё на глазах окровавленная шея стала покрываться чёрной шерстью и кошка без головы замурлыкала у неё в руках, Лера с отвращением сбросила её на пол и снова проснулась.
Было уже светло. Лера отключила ещё не прозвонивший будильник, встала с кровати и прошла на кухню. Там пахло кофе и сигаретами, видимо в соседней квартире уже завтракали. Она поела на скорую руку и стала собираться на работу. Приехала в больницу и сразу прошла в свой кабинет. Надела белый халат и занялась историями болезни, потом пошла на обход, возвращаясь к себе столкнулась со старшей медсестрой: «Валерия Сергеевна, пока приём не начался, пойдёмте со мной работу принимать, подпишем акт приёмки, больше некому, Николай Михайлович на совещание уехал в аптечное управление, а больше никого из замов нет...»
«Ну хорошо, пойдёмте, что за акт, с кем договор?» – спросила Лера.
«Да уже месяц назад подавали заявку на настройку пианино в столовой, деньги выделили, но настройщика найти не могли. – сказала Зарина, - Вот только вчера, кажется, нашли и сегодня он приехал, уже закончил, а отпустить нельзя – пока акт не подписан».
Они вошли в просторную столовую. В их диспансере столовых было две, эта скорее была общей комнатой, куда больные приходили смотреть по вечерам телевизор, здесь же с ними занимались рукодельем волонтёры. Пианино использовали редко, но всё же иногда готовили какую-то самодеятельность, а в остальное время оно стояло закрытым на ключ. Лера работала здесь уже давно, но не помнила, чтобы когда-либо его настраивали.
Фортепиано стояло у дальней стены, настройщик сидел рядом, спиной к двери, вошедших заметил не сразу. Услышал шаги, повернулся, увидел женщин, поднялся и пошёл к ним на встречу, улыбаясь. В ту же минуту Лера его узнала. «Ты?! Почему ты здесь...» «Деньги нужны, - ответил он, - в театре уже три месяца ничего не платят».
Лера с детства жила в полной уверенности в своей некрасивости и неважности. Откуда взялась эта уверенность – сейчас уже трудно сказать. Так складывалось постепенно, из отдельных кусочков: здесь несмешные шутки родителей, там - недобрые комментарии подруг. Конечно, хотелось другого, чтобы мальчики засматривались и девочки завидовали. Но ни того, ни другого не происходило. Она приняла первое своё важное решение: стать интересной, интеллектуалкой, брать умом, увлекать разговором, как гейша. Сразу занялась всякой заумью, перечитала все, что попалось под руку. И вот уже она была определенно начитана и умна, но радости это никакой не принесло.
Больше всего на свете Лера хотела быть нужной, необходимой, и с детства у неё было единственной желание – оказать услугу. Она бралась помогать даже в том, в чём сама ничего не понимала! Взялась шить шёлковое платье подруге, уверенная, что сможет, ведь на прошлой неделе учительница похвалила её на уроке труда за аккуратно сшитую ночную рубашку. Платье в результате дошивала мама, но вернуть ткань, не выполнив своего обещания, Лера бы не смогла. У неё тогда появилась еще одна идея фикс: выполнять обещания – любой ценой.
Так ко времени окончания школы она сама себя обременила ужасающими особенностями, которым никак не находилось применения. Желание услужить приобрело совсем уже странные формы: слухи о её уступчивости приводили к ней всё новых мальчиков, которые пользовались ею по своему усмотрению и исчезали, а она смотрела на это смиренно и думала только о том, что ещё кому-то оказалась полезна.
Неожиданно наступившие девяностые изменили всё. Быстро изменились представления о порядочности и для Леры это оказалось очень кстати. Она в совершенстве научилась доставлять мужчинам удовольствие, при этом обладала незаурядным умом и нашла себе неожиданно удобное положение бандитской подруги. Её не смущала криминальная деятельность покровителей, родителям она говорила, что дружит со спортсменами-биатлонистами, что отчасти было правдой. Ей дарили шубы и украшения, она курила коричневые сигареты More и душилась Opium. Она стала покровительствовать бывшим одноклассницам – всё из того же желания быть полезной – знакомила и их со своим окружением, а если не хотели идти в любовницы к бандитам – дарила свои начатые духи и разонравившуюся одежду.
Лера, кстати, сразу после школы поступила в фармацевтический институт. А в то неспокойное время аптечный бизнес вдруг пошёл в гору. Если раньше оборот лекарств контролировался государством, то теперь ему было не до этого и новые аптеки открывались не по одной и каждый день. И хотя содержимое рецептурных шкафов не внушало доверия, горожане были довольны. Лере купил аптеку её приятель, но было там условие одно, не очень приятное. Приходилось рисковать – шли через аптеку наркотики. Кстати, она спокойно продавала и препараты и шприцы, поскольку в её особенной голове и это понималось как «доставить удовольствие» и «быть полезной».
В бизнесе ей везло: оставалась аптека у Леры, когда случались переделы сфер влияния, хотя после всё же аптеку отняли, но опять не полностью – оставили её в учредителях и на должность директора.
Времена опять изменились и Лера вновь пошла учиться – теперь уже в медицинский институт. По-прежнему хотелось помогать, спасать и быть нужной. Выбрала специализацию весьма специфическую, диплом получала на кафедре психиатрии и наркологии. О финансовой стороне вопроса она не думала, денег от аптеки на жизнь хватало, семьи не было и она с головой бросилась в новую работу. В первые несколько лет Лера бесстрашно бралась за всё, набралась опыта, руку, как говорят, набила. Ничего удивительного, что рвение её не осталось незамеченным. Давно уже она в аптеке своей не появлялась, сидела теперь в диспансере в собственном кабинете, который недавно освободил ушедший на пенсию заведующий отделением.
Стационар свой она ласково называла «Бедламом». Удивляло, что другие не знают, что в 15 веке так называлась психбольница в Лондоне. Но что делать, значения уходят, слова остаются. Так же в прошлое ушли влажные укутывания, препараты брома и настойка опия - под нажимом антидепрессантов, нейролептиков и транквилизаторов.
Особой симпатией у Валерии Сергеевны пользовались пациенты с депрессией. Она им непрофесионально сочувствовала, поскольку сама в таких состояниях никогда не была. Удивлялась, конечно, как Бог её миловал - при её-то непростой жизни, а их вот «на пустом месте» и так «накрыло». Присматривала особо за такими больными, проверяла назначенное им лечение, распрашивала врачей. Ходила на обходы и вызывала их к себе на осмотр, чтобы поговорить монологами: такие болные не склонны беседу поддерживать.
Был у неё однажды пациент особенный, он ей очень понравился: видный мужчина, артист, музыкант. Случай несерьёзный как будто бы, но она сразу его себе забрала. Он на контакт не шёл, закрылся от всех, но лекарства принимал, на прогулку выходить не отказывался. Она его постепенно разговорила, вниманием и участием, да и женской своей привлекательностью приручила. Узнала причину его болезни, на её взгляд, пустяковую и через две недели признали его здоровым и пришлось его уже выписывать. Он от неё уходить не захотел. Пришлось объясниться. Артист из больницы сразу к ней жить переехал. А она никогда ещё такого счастья не испытывала: наконец-то была нужна, с радостью она искала подарки, придумывала сюрпризы, готовила изысканные ужины, покупала красивую одежду для него – своего любимого.
А он ушёл. Просто не вернулся однажды вечером и вещи оставил, ничего не взял. Тут Леру и «накрыло». Она рыдала так, что сердце едва не разорвалось, вены себе пыталась вскрыть, и окзалась в своём собственном отделении - в качестве пациентки. С депрессией. Вылечилась, конечно. Ей, как родной, все помочь старались, даже главврач приходил, поддержать. Силы жизненные у неё, закалённой девяностыми, нашлись. Всё, кажется, прошло: вернулась она к обычной своей рутине, всё меньше времени проводила дома, всё больше – на работе. С тех пор преследовали её сны – то странные, то ужасные, страхи появились новые, необъяснимые, и старые вернулись – только бы не оказаться ненужной, неполезной. Отвлекалась чем могла, завела новых знакомых, стала по выходным ходить в театр. Видела и его там один раз, но подходить не стала, придя домой выпила коньяку и поплакала. Его было жалко, не себя. Знала, что с ней бы он не пропал, а без неё – точно, пропадёт.