Именованная в оригинале «Счастливым случаем» пятидесятая картина непоколебимого Вуди Аллена вышла в официальный российский прокат 28 сентября, а всё потому что американский режиссёр по всем техническим аспектам снял французское кино, при этом не изменяя себе в самобытном киноязыке. О том, почему фильм так разнится в контексте и без, но всё равно эстетически восхищает, в этой рецензии.
Трудно поверить, но предыдущий фильм американского постановщика «Фестиваль Рифкина» презентовали в Сан-Себастьяне аж три года назад — по меркам современного вудиалленовского кинопроизводства это целая вечность. Пусть и рутинная разгромная критика, и козни ковидной эпохи, и скандальные обвинения сыграли в этом немаловажную роль, но, по его словам, всему виной усталость от поиска финансирования новых проектов и переход кинематографа в стриминговый формат. Тем не менее даже год творческого отдыха пошёл на пользу юбилейной картине, хоть, по обыкновению, и не обошлось без отсылок к русской литературной классике и рефренов к собственным прошлым работам.
Если вспомнить, как скоротечен был третий акт ещё в «Полночи в Париже» (ведь по расписанию тогда у Аллена уже начинались «Римские приключения»), то на сей раз режиссёр без промедлений бросается прямо в завязку сюжета, который по иронии судьбы мог произойти, кажется, только в кино: на привычном пути на работу в аукционный дом Фанни Фурнье сталкивается с бывшим манхэттенским одноклассником Аленом Аденом, безответно влюбленным в неё в былые времена. Неостывшие чувства тот не скрывает, да и сама девушка впоследствии фантазирует, что если бы она не вышла замуж за надёжного Жана. Фанни даёт волю потаённым желаниям, о чём вскоре словно по наитию догадается супруг, начав собственную незаконную игру, расследовать которую возьмётся его тёща. Звучит несколько анекдотично, но не более.
Причём конкретно одного главного героя среди всех персонажей первого плана выделить сложно по причине переплетения жанров: тут, вернее, проглядывается коллективный протагонист, что, скорее, вредит тривиальному нарративу. Однако история, несмотря на сюжетные условия привилегированного Парижа, обходится без романтизации аристократического класса, а, напротив, читается через творческо-пролетарский взгляд Вуди Аллена. Контраст между двумя социальными мирами проявляется в предпочтениях от блюд на обед вплоть до литературы на вечер, но главное: бизнесмену Жану претит сама идея счастливого случая и великой иронии жизни, тогда как писатель-пилигрим Ален этим и подкупает птичку Фанни, так рано запертую в клетку брака.
Уже по традиции с европейскими картинами Аллену помогает трёхкратный оскаровский лауреат Витторио Стораро («Апокалипсис сегодня»), чья камера застаёт Фанни то в порой до синевы холодных стенах супружеской квартиры, то в объятиях золотых солнечных лучей на мансарде любовника. Тем, пожалуй, парадоксальнее наблюдать героиню среди тёплых ярких красок семейной виллы Жана, чей мир создан словно только для ненавистной ей охоты на оленей. Наверное, это единственный её укромный уголок, где та может побыть наедине с любимой поэзией внутри патриархальной ловушки.
«Великая ирония» — не столько очередная проходная мелодрамка, но с припиской «Вуди Аллен» на постере или ещё один чёрный анекдот про скромное обаяние буржуазии, сколько фильм-сплетня, рассказанный по секрету (почти) всему свету. Если на осенние улочки и парки Парижа смотрим глазами его жителя, то вот высший класс с его унылым существованием, в котором нет ничего интересного, покуда не появляется повод обмыть новую кляузу, выглядит неорганично и сатирически дико. И кому как не опальному Вуди Аллену это знать, с экранным альтер-эго которого расправляются настолько хладнокровно, что от него остаются лишь негорящие рукописи.
И всё же наречь «Великую иронию» каким-то одним классическим жанром не получится: на интрижке Фанни и Алена держится мелодрама, муж-ревнивец привносит черты криминального триллера, всевидящая тёща — детективную составляющую. Сам Вуди Аллен, отвечая за комедийный оттенок, выдаёт, может, и очевидный, но тем не менее гомерический панчлайн в финале, ради которого можно и потерпеть предсказуемость повествования с незатейливым джазом на фоне. Однако в то же время 87-летнему киноавтору современности, вопреки громкому названию пятидесятого фильма, не хватает именно тихого чувства самоиронии.