Перед нами небольшой, но «длиною в жизнь», содержательный, чрезвычайно интересный и весьма занимательный, можно даже сказать, авантюрный роман литературных отношений поэта и поэта, поэта и критика, критика и критика - Цветаевой и Адамовича. Книжка прекрасно издана, пусть и в мягкой обложке, зато на хорошей бумаге, с выразительно подобранными фотографиями и практически без опечаток. Это такое литературоведение для читателя, а не для узкого специалиста, какое всегда отличало труды и книги Олега Коростелева.
Он был замечательным историком литературы и архивистом, а Георгий Адамович – главным героем его многолетнего подвижнического труда.
Во вступлении коротко, но ясно и подробно изложена история взаимоотношений авторов-героев книги, проанализированы исторические, литературные и психологические причины их противостояния и дана современная оценка проблемы специалистами. Кроме того, книга снабжена полным указателем имен и произведений, в ней упомянутых, и примечаниями, выстраивающимися в глубокий исчерпывающий комментарий,
В целом же книга представляет собой, вероятно, полный свод высказываний друг о друге и высказываний о высказываниях друг о друге слишком полярных и в то же время, кажется мне, слишком глубоко постигающих самую суть натуры оппонента Марины Цветаевой и Георгия Адамовича.
Центральный (но, может быть, отнюдь не самый главный) момент противостояния - известная запальчивая статья Цветаевой «Поэт о критике», в которой она совершенно несправедливо отказывает Адамовичу в праве быть не только ее, но и вообще критиком.
Предупреждая первый вопрос, какой, скорее всего - еще до чтения, - может задать себе, и составителю, и рецензенту читатель этой заметки: а равновелики ли эти фигуры в нашей литературе, чтобы совмещать их под одной обложкой, - сразу скажу: нет, не равновелики, но тем-то дело и интересней.
Разумеется, ни поэтически, ни человечески, ни исторически относительно благополучный и достаточно гармоничный литератор Адамович ни в чем и никак с трагической Цветаевой, с ее агонизирующей гармонией не сопоставляется. Но несопоставимы они и в узкой области литературной критики. Там царит Георгий Викторович, что хорошо видно из «Хроники противостояния». Там он умнее, грамотнее, но и не только. Там он - терпимей, воспитаннее, доброжелательней. Он, морщась от «бабьего», не приемля истерии и «заиканий enjambement’ов», умеет видеть и отмечать «поэтическое чудо»:
«…это был огромный талант и, бесспорно, настоящий поэт» (С. 136).
Высказывания неравновеликих весьма разнообразны и почти всегда внутренне как бы противоречивы, во всяком случае, в текстах Адамовича: от «Нельзя не упомянуть о... цветаевских "Верстах", очень неровных и очень небрежных, но неотразимо-пленительных в своей свежести...» до «Что сказать о "Федре" Марины Цветаевой?.. Полная неразбериха стиля, крайний лаконизм и восклицательность речи, скудость гармонии, но неистовый, увлекательнейший ритм».
Эта кажущаяся противоречивость, это нежелание рубить с плеча и вообще отличает критический стиль Адамовича, как бы подталкивающего читателя смотреть вглубь, вчитываться, вдумываться, стараться понять автора во всех его творческих и человеческих метаниях.
Высказывания же цветаевские куда менее разнообразны, чтобы не сказать - примитивны, и сводятся к формуле названной выше статьи «Поэт о критике»:
«Не может быть критиком... Не смеет быть критиком».
В том, что - мог, и смел, и в полном праве был, мы благодаря «трудам и дням» О.А. Коростелева теперь убеждаемся сами, читая и эту книгу, и все те тома двух полных собраний сочинений Адамовича, которые он успел выпустить в свет до безвременной своей кончины.
Правда, от этих запальчивых высказываний в случае Марины Ивановны ничего не меняется: ее поэтический полет высоты не теряет. Зато меняется представление об Адамовиче. Из анемичной и во всех смыслах не туда ориентированной фигурки третьесортного декадента, сработанной соцзаказным советским литературоведением, вырастает крупный и честный, вдумчивый критик, объективный настолько, насколько это вообще возможно в условиях послереволюционного «великого противостояния», словом, один из лучших в ушедшем столетии. Вырастает, следовательно, личность: не маленький ученик Гумилева, а достойный носитель изгнанной и загнанной великой культуры в ее, может быть, не самом ярком - не московском и среднерусском, но зато наиболее аристократичном, академически выдержанном петербургском обличии. Вырастает талантливый ученик не только Гумилева, пожалуй, даже не столько Гумилева, сколько - да не покажется это странным и кощунственным - Блока.
По отношению же к Цветаевой Адамович - и это многократно подтверждает «Хроника противостояния» - критик тонкий, проницательный, понимающий, доброжелательный, не понаслышке знающий, что такое труд поэта, пусть и нелицеприятный:
Будем откровенны: читать Цветаеву всегда неловко и тягостно, несмотря на то, что талант ее всегда и во всем очевиден <...> неизменно все ее воспоминания развертываются в атмосфере "обожания", которое то прямо, то косвенно затрагивает ее самое <...> она не согласна признать, что поэзия может быть - и в глубочайшей своей сущности бывает - противопоэтической <...>
Цветаева всегда "вдохновенна", с несколько демонстративным оттенком в этой вдохновенности она произносит слово "поэт" - и в качестве поэта держится так, будто ей доверены какие-то высшие тайны, хранение которых и счастье, и подвиг, и ужас, она вскакивает на ходули, будто ей не пристало быть в один рост с другими людьми! Первое впечатление - естественная радость, вызванная появлением среди нас такого крылатого существа, быстро сменяется скептической горечью... о, не от притворства, нет, им Цветаева не грешит, а от авторского самовлюбленного самообмана, от сознания, что взлети мы вслед за ним, разбиться пришлось бы и нам! Все это может показаться слишком отвлеченным. Но именно это препятствует тому, чтобы можно было по-настоящему насладиться цветаевским дарованием, таким женственным, и порою, признаем это, очаровательным. Кстати, женственность - одна из самых характерных для Цветаевой черт: не только женственность, но еще и "женскость", то есть постоянное стремление к торжеству психологии над логикой и к подмене одного другим <...> Это вещь (речь о «Повести о Сонечке». - В.Р.) внутренно-пьяная, - а хотелось бы от поэзии, чтобы она была трезва (С. 99 - 100).
Скажете: «Рожденный ползать...»? Не торопитесь, однако, прочитайте книги Адамовича, хотя бы «Единство» и «Одиночество и свобода» (о них мы с вами еще поговорим), - и запальчивость даже яростных поклонников Цветаевой, быть может, уступит место сомнению: а не рожденный ли думать и сострадать?..
