Вхожу один в давно пустую кухню,
Где нечего, и не за кем убрать,
Где свечи догорели и потухли,
Где год восьмой стоит моя кровать.
Ни стула, ни стола, ни черствой хлебной крошки,
Плита в пыли и заперт в холодильник
Истлевший остов бархатной дорожки,
Как и разобранный на косточки будильник.
Вхожу один. Здесь сыро и темно,
В давно осиротевшей смехом кухне.
Здесь где-то, в краешке, закрытое трюмо,
В нём пара бархатных, но маленьких мне туфель,
Ремень часов, разбитая заколка,
Написанный каляками мопед -
И сдутый мяч.
Давно уже не звонкий.
Ему чуть больше, чем.., хотя, наверно, нет.
Ложусь в постель, стираю потолок
Бессмысленным и запустевшим взглядом.
Дверь заперта. На цепь и на замок.
И выходить совсем уже не надо.
Вхожу один в давно пустую кухню,
Где нечего, и не за кем убрать,
Где свечи догорели и потухли,
Где год восьмой стоит моя кровать.
Ни стула, ни стола, ни черствой хлебной крошки,
Плита в пыли и заперт в холодильник
Истлевший остов бархатной дорожки,
Как и разобранный на косточки будильник.
Вхожу один. Здесь сыро и темно,
В давно осиротевшей смехом кухне.
Здесь где-то, в краешке, закрытое трюмо,
В нём пара бархатных, но маленьких мне туфель,
Ремень часов, разбитая заколка,
Написанный каляками мопед -
И сдутый мяч.
Давно уже не звонкий.
Ему чуть больше, чем.., хотя, наверно, нет.
Ложусь в постель, стираю потолок
Бессмысленным и запустевшим взглядом.
Дверь заперта. На цепь и на замок.
И выходить совсем уже не надо.